днями напролет, возвращаются с новой силой. Один из двух наденет эту корону. Один из двух убьет другого? В тех чудовищных видениях Эдоардо заносит меч над Артуром и без малейшего колебания пронзает его грудь.

Встаю на ноги; резкий приступ головокружения вынуждает меня замереть, я хватаюсь за край тумбочки и стою так около минуты. Обуваюсь, наспех собираю волосы в высокий хвост и делаю глубокий вдох, пока зрение снова не становится четким. Мелкими шагами иду к двери — гвардейцев в коридоре нет. Сглотнув страх, я выскальзываю наружу и торопливо бреду по длинному коридору, застеленному элегантными коврами кроваво-красного цвета с золотыми узорами. Встречный персонал дворца косится на меня с явным неодобрением; только сейчас я вспоминаю, что на мне лишь тонкая ночная сорочка, которая выглядит, мягко говоря, прозрачной.

Заскакиваю в первую попавшуюся каморку для слуг и, к своему счастью, нахожу там чистую одежду. Хватаю форму придворной девушки — она мне слегка великовата, но выбирать не приходится. Обуваю туфли на каблуках, затем торопливо заправляю белую блузку в черную юбку на высокой талии.

Готово. Теперь на меня хотя бы не будут смотреть как на сумасшедшую, и я смогу спуститься в подземелья, не рискуя быть пойманной и отправленной обратно. Выхожу из каморки и быстрым шагом направляюсь к единственному существу, способному дать мне четкие ответы, — к человеку, запертому в темнице. Как бы меня ни парализовал ужас перед разговором с ним, как бы мне ни хотелось никогда его больше не видеть, он — единственный, кто, кажется, знает финал этой истории.

Я преодолеваю пролет за пролетом, спускаясь по лестнице в подземелья. Те немногие гвардейцы, что попадаются мне навстречу, не обращают на меня никакого внимания: для них я всего лишь очередная придворная девушка, а именно на это я и надеялась. Не зря я переоделась.

Останавливаюсь перед железной решеткой, ведущей к камерам.

Стражник мгновенно преграждает мне путь: — Сюда нельзя.

Я натянуто, через силу улыбаюсь: — Придворная дама приказала мне осмотреть раны заключенного.

Он медлит, подозрительно прищурившись и сканируя меня с ног до головы. Он не верит мне, и у него есть на то все основания. Ложь, которую я сочиняю на ходу, буквально написана у меня на лбу. Но, к моему удивлению, он всё же отступает в сторону.

— Не приближайтесь слишком близко, — приказывает он.

Киваю и почти лечу внутрь. Облегченный вздох срывается с губ, пока я иду по длинному, душному и мрачному коридору. Миную десяток пустых камер. На стенах тускло горят маленькие лампы, но, несмотря на это, всё пространство остается погруженным в гробовую темень.

Я узнаю его сразу. Его руки скованы тяжелыми цепями, лодыжки зажаты в железные колодки, удерживающие его на месте. Голова опущена к полу, лицо иссечено порезами и шрамами, а обнаженный торс покрыт багровыми синяками. Единственная одежда на нем — широкие белые штаны, испачканные бурой кровью.

— Ты вернулась, — шепчет он.

Хватает этих двух слов, чтобы дикий страх заживо сожрал мой желудок. Он смотрит на меня — темнокожий, с радужками, затопленными вечным проклятием, а его губы ползут вверх в издевательской, высокомерной ухмылке.

Я собираю в кулак остатки мужества: — Что это значит? Что со мной происходит? Что это за картины? Что они означают? Я хочу получить четкие ответы. Без твоих дурацких игр и непонятных ребусов. Я ясно выразилась?

Он глухо, со вкусом смеется, а затем болезненно заходится кашлем. — Ты совсем не изменилась, Лавиния.

— Ты не знаешь меня. Перестань говорить так, будто тебе известно абсолютно всё. Это жутко.

— О нет, я прекрасно тебя знаю, — оскаливается он. — Ты любишь его и в этой жизни. Рок — абсурдная штука, не так ли?

Хмурюсь: — О чем ты опять говоришь? Я сказала, что мне нужны ответы, а не загадки, чертов ты психопат.

— Элайджа. Меня зовут Элайджа.

— Что ж, Элайджа, — чеканю я, с силой выделяя его имя голосом, — чего ты ждешь? Объясни мне хоть что-нибудь. Я здесь, как ты и хотел. К несчастью, я не настолько умна, чтобы разгадывать твои заумные пророчества. Тебе это ясно?

Он улыбается: — Тебе всё станет ясно в свое время. Проклятие уже вершит свой ход, и эта история близится к финалу.

У меня едва не случается истерический припадок. Когда он прекратит сотрясать воздух своими загадками?

— Ты не веришь мне, я знаю. Но твоя судьба вплетена в спираль, которая повторяется веками. Хочешь доказательств?

Ошарашенно качаю головой. Нужно сохранять хладнокровие, я не могу просто развернуться и уйти сейчас. Чем сильнее я теряю терпение, тем охотнее он выдает свои бессмысленные фразы. — Если тебя не затруднит, — язвительный тон выдает всё моё колоссальное напряжение. Я уже поняла, что он не скажет ничего, что могло бы мне помочь, ничего, что вернуло бы четкость этой размытой, путаной картине.

— Это может тебя уничтожить, но такова правда. Лавиния, твое существование — не что иное, как бесконечный повтор одного и того же смертного приговора. Все твои прошлые и будущие воплощения имели и будут иметь один зловещий рок, завязанный на твоей крови. Женщина, которая дает тебе жизнь, всегда будет умирать при родах. Мужчина, который станет твоим отцом, неизменно бросит тебя, сойдя с ума от слабоумия, против которого нет лекарств. Твое тело осквернят бездушные твари, и всё это приведет тебя к единственному финалу. К самоубийству.

Земля под моими ногами с каждым его словом рассыпается в прах.

— Все твои прошлые жизни, Лавиния, заканчивались самоубийством. Каждый раз, перерождаясь, ты заново проживаешь те же самые муки. Они выжигают, иссушают и опустошают тебя до такой степени, что ты сама умоляешь о смерти.

— Ч-что… что за бред ты несешь? — лепечу я, удушающий страх сжимает горло.

Он знает про папу, про маму, про насилие и про тот день, когда я стояла на мосту, готовая сделать шаг в пустоту. Он знает всё. Острая, разрывающая боль кромсает мою грудь надвое. Чем дольше я смотрю на него, тем сильнее меня убивает его абсолютная, леденящая серьезность. Он не лжет.

— В каждой твоей жизни эти узлы затягиваются одинаково, и спасения нет. Ты рождаешься, твоя мать умирает, твой отец заболевает и исчезает, мужчины насилуют тебя, и ты сама обрываешь свою жизнь. Проклятый цикл, который крутится по кругу, и его невозможно разорвать.

— Нет… — задыхаюсь я. — Это неправда. — Я каменею, намертво вцепившись пальцами в железные прутья решетки. Мои страдания не могут быть частью какого-то замкнутого круга, из которого нет выхода. — Откуда ты знаешь обо мне эти вещи? В