У главного входа — форменный ад. Дым уже редеет, превращаясь в призрачную дымку, но паника только набирает обороты.

Люди мечутся с пустыми ведрами, санитары пытаются выкатить каталки, пациенты сбились в кучу у ворот, кто-то рыдает, кто-то выкрикивает проклятия.

— Прекратить метаться! — ору я так, что связки начинают болеть. — Всем стоять!

На меня смотрят десятки испуганных глаз — санитары, младшие лекари, даже пара перепуганных стражников.

В отсутствие Ронана я здесь единственный, кто имеет хоть какой-то вес.

— Слушать мою команду! — я чувствую, как внутри закипает холодная, злая решимость. — Очага огня нет, это задымление в прачечной! Открыть все окна в южном крыле, проветрить коридоры! Санитары — вернуть пациентов в палаты, проверить каждого на предмет ушибов и повреждений. Лекари — ко мне в вестибюль, начинаем сортировку больных! Живо!

Мой голос звучит непривычно твердо. Люди подчиняются инстинктивно, хватаясь за приказы как за спасательный круг. Хаос начинает медленно превращаться в организованную работу.

Я медленно прохожу через вестибюль, отдавая еще несколько коротких распоряжений, направляя потоки людей. Внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. Каждый шаг дается усилием воли.

Я ищу его.

Ищу Ронана.

Глаза скользят по лицам, заглядывают в открытые двери процедурных.

Его нигде нет.

Зато повсюду солдаты Леннарда. И многие из них — ранены.

Это явно работа Джареда Морана.

И несмотря на всю ситуацию, на страх за Ронана и Ольгу, на усталость, где-то глубоко в животе шевелится темное, гадкое чувство.

Злорадство.

Получили, сволочи.

Хоть кто-то дал им по зубам. Они ворвались сюда, как хозяева, а теперь ходят по стенам бледные как призраки, не зная что им делать. Жаль, их хозяин, сам Леннард, отделлся, судя по всему, лишь легким испугом.

Вот бы и его так... чтобы он навсегда запомнил, с кем имеет дело.

Я гоню эту мысль прочь.

Она непрофессиональна.

Она опасна.

Но она есть.

Постепенно хаос утихает. Дым рассеивается.

Пациентов, которых в панике вывели наружу, начинают осторожно возвращать в палаты. Я координирую перемещения, стараюсь распределить нагрузку на персонал.

Работа, рутина — это спасательный круг. Пока я действую, я не думаю о том, что Ронана, возможно, уже везут в какую-нибудь темницу. Что Ольга где-то в подземелье с драконом, который уже однажды чуть ее не лишил жизни. Что сам Леннард может вернуться в любой момент.

И вот, когда кажется, что худшее позади, когда в коридорах наконец воцаряется напряженное, но рабочее спокойствие, главные двери лечебницы с грохотом распахиваются.

Входит он.

Тот, про кого я старался не думать.

Маркграф Леннард.

Его черный с серебром плащ развевается за ним, в глазах — холодная ярость человека, который не привык проигрывать. Он останавливается прямо передо мной, и я физически чувствую исходящую от него угрозу. За ним — еще пятеро стражников, не раненых.

— И кто же здесь теперь распоряжается? — его голос звучит тихо, но в этой тишине он страшнее любого крика. — Неужели ты, щенок?

Внутри меня все сжимается. Паника, холодная и липкая, поднимается по позвоночнику, сжимает горло.

Но поверх нее — яростная, кипящая волна злости. Злости на этого человека, который все разрушил. Который забрал Ронана. Который гонится за Ольгой. Который сейчас смотрит на меня, как на насекомое.

Эта злость сильнее страха. Она выжигает дрожь, выпрямляет спину.

Я чувствую, как под плащом сжимаются кулаки, но голос, когда я начинаю говорить, звучит не так, как мой. Он звучит… твердо. И это не притворство.

Я не опускаю глаз. Смотрю ему прямо в лицо.

— В отсутствие Архилекаря Ронана, — говорю я четко, — я его старший ученик беру на себя ответственность за функционирование Королевской лечебницы. Так что, да. Пока что я тут командую. До тех пор, пока не будет представлен официальный приказ об обратном или не вернется мой учитель.

В глазах Леннарда что-то вспыхивает.

Не гнев. Скорее, любопытство.

Как у кошки, увидевшей, что мышка внезапно оскалилась.

— О-о, — тянет он. — Какая прелесть. Щенок зарычал.

Леннард смотрит на меня как на грязь.

Нет, даже хуже — как на досадную помеху, которую можно раздавить носком сапога и даже не заметить.

— А теперь, слушай сюда, малец, — цедит он, — Мне не нужны твои лекции об ответственности. Мне нужна девка, Милена Конти. И та рыжая помощница Ронана, эта женщина-лекарь. Живо. Выдай их мне, и, возможно, я забуду о твоем дерзком тоне.

Я чувствую, как внутри всё закипает.

Гнев — густой, горький — поднимается к горлу.

Отдать ему Ольгу? После того как я сам, по собственной глупости, привел к ней Морана? После того, как стоял и смотрел, когда он схватил ее?

Я не защитил ее тогда. Не встал между ними. И эта вина гложет меня изнутри. И сейчас все происходит похожим образом.

Вот только на этот раз, я уже так просто не сдамся. Я, скорее, сдохну прямо здесь, на этом мраморном полу, чем позволю этому палачу коснуться Ольгу хотя бы пальцем.

Но сквозь ярость пробивается холодный, острый шип здравого смысла.

Он — маркграф. У него власть, солдаты. Он может просто приказать схватить меня и перевернуть лечебницу вверх дном.

Нужно не просто отказать. Нужно отказать так, чтобы к отказу нельзя было придраться.

— Милена Конти? — повторяю я, — В регистрационных журналах Лечебницы такой пациентки нет. Архилекарь Ронан вел строгий учет всех, кто проходил лечение в этих стенах. Если вы сомневаетесь, — я делаю широкий жест в сторону архива, — милости прошу. Можете изучить все записи. Я уверен, вы ничего не найдете.

Я почти слышу, как скрипят его зубы, хотя лицо его остается каменным.

Он знает, что я прав.

Ронан лечил Милену втайне, в той самой скрытой палате, о которой изначально не знал даже я. Нет никаких записей, никаких подтверждений. Да, это был риск, но теперь это наше спасение.

— А что касается женщины-лекаря… — я обвожу рукой задымленный, перевернутый вверх дном холл. — Вы сами видите, что здесь произошло. Из-за пожара и паники персонал разбежался. Многие еще не вернулись, кто-то помогает эвакуировать лежачих в дальние корпуса. Я не могу знать, где она в данный момент. Я занят спасением жизней, а не перекличкой.

Леннард делает шаг ко мне.

Я чувствую запах дорогого табака и холодной стали.

Его лицо искажается от ярости, он явно хочет скрутить меня в бараний рог, швырнуть в темницу