Гедеонова покраснела.

– Вы сумасшедшая! – подвела я итог разговора и поднялась, на этот раз окончательно.

Наверное, незамужней дворянке девятнадцатого века, это предложение показалось бы оскорбительным. Но у меня оно вызвало лишь острое чувство досады на сумасшедшую бабу, которая не может нормально поговорить со своим сыном и придумывает идиотские интриги.

– Подумайте, – выкрикнула она, когда я подошла к двери, – я удвою сумму! Помогу подобрать для вас достойную партию в столице.

Я взялась за ручку двери, желая скорее уйти, этот разговор зашёл слишком далеко.

– А если не согласитесь, я опорочу вашу репутацию, ославлю вас на весь свет. Вас будут обходить стороной. Никто не подаст вам руки!

Это уже был явный перебор.

Я обернулась. В голове крутилось множество слов, в основном нелитературных. Хотелось обложить её по полной, чтобы прочувствовала сполна, каково это, когда на тебя льётся ушат вербальных помоев.

Она стояла у стола, жалкая, потерянная, наполненная отчаянием. Мне стало противно. Не хочу быть похожей на неё.

– Не смейте больше подходить к Маше, даже заговаривать с ней. Мы уедем отсюда при первой возможности.

Я открыла дверь.

– А вот это вряд ли. Мари следует остаться в Беззаботах, где её ждёт правильное воспитание и достойное будущее.

– Это не вам решать, – прорычала я, снова обернувшись к Гедеоновой. Она уже не казалась мне жалкой. Она была опасной, как гиена.

– А кому? Вам, Катерина Павловна? – парировала она. – Что вы можете дать девочке? Научите стирать бинты и подмывать солдат? Не думаю, что отец Мари предпочёл вас, если бы присутствовал здесь.

– Идите вы… к Николеньке, – в последнее мгновение я заменила рвущееся с языка слово.

Вот же гадина. Ядовитая мерзкая жаба. Я была очень, чудовищно зла. Хотелось рвать и метать. Покрошить Гедеонову на мелкие кусочки и покормить рыбок в озере.

Быстрым шагом я вернулась в выделенную мне комнату, оделась и вышла во двор. Нужно было что-то делать, чем-то занять руки, чтобы успокоить рвущийся наружу гнев.

В таком состоянии я могу наломать дров. Лучше обдумать угрозы Надежды Фёдоровны, когда успокоюсь.

Быстро, ни на кого не глядя, я шла мимо медицинских палаток. И вдруг услышала пронзительный визг Маруси и одно слово, которое она повторяла вновь и вновь:

– Папа´! Папа´!

Что?

У меня похолодело в груди. Нет, не может быть, мне показалось. Новичков сегодня точно не было. Ведь не было же? Да и что Машке делать в госпитале?

Наверняка показалось.

Однако уйти я уже не могла. Мне нужно выяснить, что происходит.

Я откинула полог ближайшей палатки, затем следующей. Переходила от одной к другой в поисках малявки. Гул из человеческих голосов здесь никогда не умолкал, поэтому я не поняла, где именно она находилась.

Откинув очередной полог, уже собиралась отпустить его и идти дальше. Но тут увидела её. Машка сидела на коленях у мужчины с перевязанной головой, крепко обнимала его, уткнувшись лицом в плечо. И что-то быстро лепетала по-французски.

Сердце ёкнуло и заныло. Ну вот и всё, моя малявка больше не моя. Мари нашла папу, и я теперь ей не нужна.

Мужчина сидел ко мне спиной. Я почувствовала трусливое желание ретироваться, пока он не повернулся и не заметил меня.

Но тут Машка подняла голову. Её глаза расширились, в них появилось узнавание и сразу следом улыбка.

– Кати, – радостно произнесла она. – Папа´, это моя Кати!

Малявка заёрзала, слезая с колен отца. И мне показалось, что он дёрнулся от её резкого движения. Однако я тут же забыла об этом, потому что Машка привычно врезалась в меня, обнимая. А затем мужчина повернулся.

– Андрей… Викторович? – голос дрогнул.

Радость оттого, что вижу его живым, смешалась с растерянностью. Лисовский – отец Маши? Тот самый человек, который отберёт у меня малявку?

– Катерина? – он медленно поднялся с лавки.

На его лице отражались схожие чувства. Андрей точно не ожидал увидеть меня при таких обстоятельствах.

– Папа´, ты знаешь Кати? Ты знал, что я с ней живу? – малявка смотрела на нас снизу вверх, поочерёдно поворачивая голову то к отцу, то обратно ко мне.

– Я не знал, – ответил он Машке, но глядя мне в глаза. – Почему ты скрыла от меня, что Мари с тобой?

– В смысле скрыла? – я опешила от обвиняющего тона. – Я говорила, что у меня есть дочь.

– Но Мари не твоя дочь, а моя, – выражение его лица стало ушатом холодной воды.

Лисовский отберёт у меня Машку и больше никогда к ней не подпустит. Надежде Фёдоровне даже не придётся ничего предпринимать.

– Ты должна была сказать, что она с тобой!

– Да я не знала! Я не знала, что она твоя! Понимаешь, не знала!

Не сдержавшись, я перешла на крик.

Маруся всхлипнула, вдруг вырвалась и побежала прочь. Андрей дёрнулся было за ней, но скривился, шумно втянув воздух.

– Вась, – обратилась я к тихо стоявшей в уголке горничной, которую даже заметила не сразу.

Василиса понятливо кивнула и выскочила из палатки. Теперь можно не переживать за малявку и спокойно поговорить с её отцом. Кроме нас двоих внутри никого не было. Судя по столам и лавкам, здесь обедали те, кто мог передвигаться самостоятельно. К счастью, до обеда ещё далеко, у нас полно времени на разговор.

– Что с тобой? – поинтересовалась я, глядя, как Андрей медленно и неловко опускается обратно на лавку.

– Ерунда, – отмахнулся он, – пуля слегка поцарапала голову. Но крови, говорят, текло много, вот лекари и повезли меня сюда.

Ага, точно, ерунда. Если б сам Лисовский не находился без сознания всю дорогу до Беззабот, обязательно так бы и сказал лекарям.

Я села на лавку по другую сторону стола, напротив него.

– Я не знала, что она твоя дочь, Андрей, – кажется, политесы нам уже ни к чему. – Ты вообще не говорил, что у тебя есть дети.

– Только Мари, – глухо произнёс он. Вдруг добавляя: – Её мать была француженкой, актрисой, играла в столичном театре. Я даже не знал, что она на сносях. Потом наезжал временами, приносил гостинцы. Жюли умерла той весной, и я забрал девочку. Поселил в старом дедовском поместье. Там никто давно не живёт, почти всю землю продали соседям. Но дом ещё добротный,