кухне, одна, с бокалом вина. В квартире тихо, только из детской доносится ровное дыхание Антона. Он спит спокойно, а у меня в голове полный бардак.

Смотрю в одну точку и думаю о своей жизни, которая в какой-то момент просто пошла по кривой, и я сама до конца не понимаю, как все так закрутилось.

Из моих мыслей меня вырывает звонок в дверь. Интересно, кого принесло на ночь глядя. Звонок раздается еще раз, уже настойчивее. Я ставлю бокал на стол. Сердце неприятно сжимается. В квартире тихо, только из детской доносится ровное дыхание Антона, и на фоне этой тишины этот звонок режет по нервам.

Подхожу к двери, не включая свет в прихожей, на секунду замираю, прислушиваюсь, потом все-таки открываю.

На пороге стоит Кирилл. Пьяный. Не в хлам, но видно, что хорошо подвыпивший. Рубашка расстегнута наполовину, ворот перекошен, рукава закатаны, на запястьях выступают вены. Волосы растрепаны, как будто он весь вечер запускал в них руки.

От него тянет алкоголем, табаком и чем-то знакомым, отчего сердце екнуло.

Я замираю в проеме, не сразу понимая, что сказать.

— Ты… — голос подводит. — Что ты здесь делаешь в такое время?

Он молчит, просто смотрит на меня, долго, внимательно, как будто пытается увидеть во мне что-то, что давно ищет. Потом делает шаг вперед, и я даже не успеваю среагировать, как он проходит внутрь и закрывает за собой дверь. Щелчок замка звучит слишком громко.

Я машинально оборачиваюсь в сторону комнаты Антона, проверяю, не проснулся ли он. Тишина.

— Я больше не могу, Даш, — хрипло говорит Кирилл, проводя рукой по лицу. — Хватит.

— Кирилл, ты пьян. Уходи, — шепчу я, стараясь говорить тише. — Антон спит.

— Я знаю, — он не отводит от меня взгляда.

Сердце уходит вниз, по груди неприятно растекается холод.

— Не начинай, — прошу, делая шаг назад. — Пожалуйста.

Он идет за мной. Один шаг, второй. Двигается медленно, но уверенно, и останавливается совсем близко. Чувствую его дыхание, запах алкоголя и его парфюма, который я слишком хорошо помню.

— Я слишком долго делал вид, что не замечаю очевидного, — говорит он тихо, но в голосе уже есть надлом. — Но я не идиот.

Его голос дрожит, и это не только от алкоголя.

— Я смотрю на него и вижу себя. Мой подбородок. Мои глаза. Даже эта дурацкая привычка хмуриться, когда он чем-то недоволен.

Он сжимает челюсть, на мгновение опускает глаза, а потом снова поднимает их на меня. Я отворачиваюсь, потому что выдержать это становится выше моих сил. В горле встает ком, руки холодеют.

— Кирилл…

— Скажи мне уже правду, Соколова, — резко перебивает он, делая шаг ближе.

Он стоит, сжав кулаки, пальцы напряжены, он держит себя из последних сил, чтобы не сорваться.

— Скажи, — почти шепотом, но так, что у меня все органы переворачиваются. — Скажи, что Антон мой сын.