Александра она в жизни не позволит давать своему внуку и что завтра же пришлёт к ним в поместье своего личного повара.

Георгий молча сидел и улыбался. Он не вступал в разговор, не задавал вопросов и не давал советов. Он просто смотрел.

Год назад Александр командовал ротой на австрийской границе и приезжал домой по редким праздникам, худой, молчаливый, с тем взглядом, который Георгий слишком хорошо знал по собственному отражению в зеркале после первой африканской кампании. Роман же год назад нанимал откровенных бандитов, позорил род Никитиных на каждом углу и был живым воплощением всего, что Георгий презирал в молодой аристократии. А Наталья была заложницей чужих амбиций – девушка, которую похитили с собственной свадьбы и едва не убили из-за чужих интриг.

И вот теперь Александр смеялся, Роман обнимал жену брата, жена засыпала всех вопросами, а Наталья светилась тем спокойным светом, который бывает только у женщин, знающих что внутри них растёт новая жизнь.

Георгий откинулся на спинку стула и подумал о том, что у этого чуда есть имя. Даниил Уваров. Именно этот юноша, которому едва исполнилось двадцать, стал катализатором перемен в семье Никитиных. Он помог организовать свадьбу Александра и Натальи. Он спас Наталью, когда её похитили, рискуя собственной жизнью. Он дал отпор Роману, и именно после этого Георгий наконец прозрел и решился на то, что давно назрело – отправил младшего сына на войну, подальше от столичных соблазнов и дурных компаний. И это сработало. Роман вернулся другим человеком, и Георгий впервые в жизни мог сказать, что по-настоящему гордится обоими сыновьями.

Но улыбка медленно сползла с лица графа.

Уваров. Тот самый Уваров, который подарил его семье эту идиллию, теперь грозил отнять идиллию у всей страны. Претензии на трон, какими бы справедливыми они ни были, а Георгий, в отличие от многих, допускал что они могут быть справедливыми, это гражданская война. Не завтра, так через месяц. Не через месяц, так через полгода. Но неизбежно.

Георгий Никитин был потомственным военным в четвёртом поколении. Его прадед брал Варшаву, дед стоял под Мукденом, отец командовал дивизией в Пятой Великой войне. Никитины воевали всегда, это было в их крови, в их родовом даре, в самой сути их фамилии. Но при всём этом, а может именно поэтому, Георгий больше всего на свете ненавидел войну. Он видел её слишком близко, чтобы романтизировать, и знал слишком хорошо, чтобы желать.

Но хуже любой войны была война внутренняя. Братоубийство, раскол, русские против русских – это был путь, с которого не возвращаются. Страна, пережившая гражданскую войну, не восстанавливается полностью никогда. Шрамы остаются на поколения, и Георгий знал это не из учебников, а из семейных архивов, в которых целые ветви рода Никитиных обрывались после давних смут.

Он старательно не выбирал сторону. Молчал, когда Меньшиков прощупывал почву. Молчал, когда Орлов спрашивал совета. Молчал, когда собственные офицеры обсуждали Уварова в курилках, одни с восхищением, другие с презрением. Молчал, потому что любой его выбор приближал войну, а молчание хотя бы давало иллюзию того, что её можно избежать.

Но с каждым днём эта иллюзия становилась всё тоньше. Раскол нарастал, и Георгий видел это по глазам своих людей, по разговорам в офицерских клубах, по тому как менялся тон рапортов и докладных записок. Армия делилась, медленно и неотвратимо, и остановить это не мог уже никто.

И ещё он видел, что Уваров побеждает. Не силой и не оружием — общественным мнением, поддержкой, той самой народной любовью, которую невозможно купить или приказать. За ним вставали аристократы, за ним шли простые люди, и с каждым днём чаша весов склонялась всё сильнее.

Именно поэтому Георгий всё чаще возвращался к одной и той же мысли: может, стоит поддержать Уварова. Не потому что он хотел оказаться на стороне победителя — карьеризм и приспособленчество были для Никитина хуже дезертирства. А потому что если преимущество одной стороны будет подавляющим, то конфликт, возможно, закончится быстро. Без крови, без осад, без братских могил. Чем больше силы за Уваровым, тем меньше шансов что кто-то решится воевать, и тем больше шансов что всё решится за столом переговоров, а не на поле боя.

Это была надежда, и Георгий понимал её хрупкость. Но ничего другого у него не оставалось.

— Отец, ты чего задумался? — голос Романа вернул его в реальность. — Тебе налить?

Георгий моргнул и посмотрел на младшего сына, который стоял рядом с бутылкой вина и улыбался. За его спиной жена продолжала засыпать Наталью вопросами, а Александр сидел рядом с женой и держал её за руку.

— Наливай, — кивнул Георгий и поднял бокал. — За моего внука.

— Или внучку, — поправила жена, не отрываясь от допроса Натальи.

— За моего внука, — с нажимом повторил Георгий и все рассмеялись.

В этот момент дверь столовой распахнулась и в зал вбежал слуга. Его лицо было белым и он, забыв все правила приличия, выпалил прямо с порога:

— Ваше сиятельство, вас срочно к телефону! Из министерства обороны!

За столом стало тихо. Жена замолчала на полуслове, Наталья сжала руку Александра, а Роман медленно поставил бутылку на стол.

Георгий поднялся, аккуратно положил салфетку рядом с тарелкой и вышел из столовой. Телефонный аппарат стоял в кабинете, и пока Георгий шёл по коридору, он слышал за спиной мёртвую тишину – семья ждала, затаив дыхание.

Он снял трубку и выслушал сбивчивый доклад одного из генералов. С каждым словом в трубке лицо Георгия становилось всё неподвижнее, а рука, сжимающая трубку, побелела в костяшках. Он задал два коротких вопроса, получил два коротких ответа, положил трубку и несколько секунд стоял неподвижно, глядя на стену перед собой.

Потом вернулся в столовую. Четыре пары глаз уставились на него.

— Что такое, отец? — спросил Роман, первым заметив стеклянный взгляд графа.

Георгий не сразу ответил. Он стоял в дверном проёме, и идиллия, которой он любовался минуту назад казалась теперь чем-то бесконечно далёким и хрупким.

Он медленно повернулся к сыну и тихо произнёс:

— Кажется, началось.

Глава 21

Москва. Купеческий зал Гостиного двора. Несколькими днями ранее

Совет московского боярства собирался в этом зале уже третий век подряд. Дубовые стены, потемневшие от времени, помнили ещё споры о наполеоновских контрибуциях, а массивный стол, за которым сейчас сидели двадцать шесть человек, по преданию, был вырезан из цельного дуба, поваленного молнией в год основания первой московской мануфактуры.