матери, то что стоит лишить его жизни, которую он не успел ни полюбить, ни оценить, о которой он вообще не имеет понятия?

– Но душа недаром приходит в этот мир, и когда она проснётся…

– Это опять говорит сантарийка, – перебил Диннар. – Для валлонов это… вроде как говорить о том, чего нет. Это не значит, что они считают убийство младенцев нормальным явлением. Человек есть человек, даже если он только что родился. Потому они и держали это в тайне. Все возмущены. И Эрлин, и Амнита… Думаю, в Валлондорне многие бы возмутились, и всё же для валлонов это не так ужасно, как для вас, сантарийцев, и винить их в этом нельзя. Они просто иначе мыслят.

– Диннар, а к кому ты относишь себя? – спросила Гинта. – Ты как-то странно говоришь – валлоны, сантарийцы… Как будто ты ни то и ни другое.

– Пожалуй, так оно и есть. С валлоном меня не спутаешь, но дети земли порой кажутся мне такими же чужими, как и дети воды. Я вырос в пустыне, среди песка и камней. Дети песка никогда не считали меня своим, да я в этом и не нуждался. Они звали меня сыном Маррана… По-вашему – Маррона. Наверное, я и есть сын камня. Да, я ни то и ни другое. Мне что земля, что вода…

– Не скажи. Земля тебе действительно нипочём, а вот вода… Она способна обтёсывать камень, изменяя его форму, а новая форма всегда несёт иную сущность…

– Разве ты не знаешь, что камень, имеющий душу, не поддаётся обработке? – улыбнулся Диннар. – Он неуязвим.

– Да… Иногда мне хочется превратиться в камень…

– Полегче, малышка, – Диннар снова взял тон старшего брата. – Не забывай – слова таких, как ты, имеют силу.

«Какая мне польза от моей силы, – думала Гинта, оставшись одна. – Или я всю жизнь должна утешаться тем, что помогаю другим...»

Она вышла на лоджию и, спрятавшись за вазон с цветами, долго смотрела вниз. В дворцовом саду было людно. Садовники подстригали кусты, несколько абельмин играли в кольца. Прошли два абеллурга… Потом появился Эрлин. С Роной. Он недавно вернулся из Белого замка, где провёл почти весь день. Вид у него был усталый. Рона что-то говорила, нежно заглядывая ему в глаза. Он улыбнулся. Рона всегда найдёт, что сказать. Она никогда не огорчает своего повелителя. Не то что некоторые. Те, что всюду лезут и причиняют одни беспокойства…

Эрлин ушёл вместе с Роной, а все эти люди в саду вызывали у Гинты чуть ли не ненависть.

«Я, видите ли, нужна миру. Я нужна людям… Лучше бы я никому не была нужна. Никому-никому, кроме одного единственного человека... Или бога? Мне всё равно. Мне хватило бы его одного. Если я любила его и раньше, то, наверное, я приговорена любить его вечно... И что же, безответно? Быть может, счастье – это вообще не для меня? И в этой, и в любой другой жизни… Если я нужна этому миру, я сделаю всё, что в моих силах, уже хотя бы потому что в этом мире есть он. А потом я предпочла бы обратиться в камень. Знай я это заклинание, я бы заключила свою душу в камень. Чтобы она уснула вечным сном. Это лучше, чем так мучиться…»

Гинта понимала, что так нельзя. Она поддалась отчаянию, раздражению, обиде и едва ли не лелеяла в себе эти чувства. Возможно, сказывалось то, что она никак не могла оправиться от потрясения. Убитый младенец то и дело вставал у неё перед глазами. Да ещё этот странный сон…

«Я так хочу вернуть тебя, Сагаран!»

Эрлин был к ней очень внимателен. Старался развлечь.

– Перестань ты об этом думать, – сказал он, подойдет к ней однажды вечером после представления, которое давали актёры из Лаутамы. – Готов поклясться, ты даже не поняла, о чём пьеса. Обещаю, больше такое не повторится. Я взял под контроль все лаборатории. Сейчас везде будут мои люди.

– А как же твои абельмины? – спросила Гинта. – Они согласны с твоим решением?

– На то они и мои абельмины, чтобы соглашаться со всеми моими решениями, – безмятежно улыбнулся Эрлин и посмотрел на Рону, которая в последнее время буквально от него не отходила. – Я не стал уничтожать то, что сделано, – какой в этом смысл... Хармина ещё надолго хватит, а дальше… Пусть абеллурги изобретают другое омолаживающее средство, более безобидное.

Эрлин снова взглянул на Рону, и она ответила ему кислой улыбкой. Гинта знала, что уж её-то решение Эрлина точно не радует, как бы она это ни скрывала. И ещё Гинта видела, что Рона ненавидит её больше всех на свете. Ведь это из-за неё абельмины могут остаться без средства, дарующего вечную молодость.

Эрлин ещё что-то говорил, но смотрел не на Гинту, а сквозь неё. Взгляд у него был какой-то пустой и в то же время возбуждённый, и в нём ясно читалось лишь одно желание – поскорее уединиться с Роной. С этой девушкой, которая ненавидела Гинту и которая сейчас смотрела на неё с нескрываемым торжеством. Гинта поймала себя на том, что она тоже ненавидит Рону. Она могла бы убить её одним взглядом…

«Спокойно. Это же всё равно, что раздавить насекомое, – сказала себе Гинта.

Она с улыбкой пожелала этим двоим доброй ночи, повернулась и пошла прочь, стараясь ни на что не наткнуться – перед глазами всё расплывалось, да ещё крутом были эти проклятые прозрачные стены с отражёнными в них светильниками… Словно факелы, горящие под водой. Фокус, который умела делать только она. Как и три тысячи лет назад... Почему ты вернулся, Диннувир?

– Ему надо развеяться, – говорила Амнита. – Он устал. Даже от своих любимых дайверов, а уж от других проблем и подавно. Он хочет отдохнуть, развлечься... И ему нужна женщина. Просто женщина.

«Да, ему нужна женщина, – думала Гинта. – Красивая женщина, а не маленькая, угловатая девчонка, которая никому не даёт жить спокойно».

Она знала, что Амнита пытается её утешить, но это только раздражало её. Порой ей хотелось крикнуть: «Не нуждаюсь в твоей жалости! Столько лет ослепляешь всех своей красотой и никого не можешь сделать счастливым. Даже саму себя!»

Она была спокойна и приветлива, но на всякий случай старалась поменьше общаться с теми, кто её раздражал, а Эрлина так просто избегала. Боялась