грудь. Тревога никуда не девается: Тася, Тагир, Москва... Но его касание — якорь.

— Я убью этих молокососов, если с ними всё в порядке, — бормочу, сжимая кулаки.

— Перестань... — мягко, но с ноткой предупреждения.

Я тут же достаю телефон, набираю Тасю снова.

Гудки... гудки... Мой взгляд невольно тянется к Марку: он лежит, раскинувшись, солнце льётся по его телу — по широкой груди, по кубикам пресса, по дорожке волос вниз, исчезающей в шортах.

Капли воды высохли, оставив солёные разводы, кожа блестит, как отполированная.

Мои пальцы помнят каждый изгиб — как скользили по этим мышцам, как он вздрагивал под моими прикосновениями. Тело отвечает само: тепло разливается внизу живота, соски твердеют под бикини, дыхание сбивается.

Волнение за дочь — как фон, а на переднем плане — он, его тело, его присутствие, которое всегда сводило меня с ума.

Гудки обрываются — снова выключен. Я отбрасываю телефон на полотенце.

— Я хочу выпить, Марк, — жалуюсь, голос дрожит. — Мне правда плохо. И тошнит сильно.

Он садится, снимает мои очки, заглядывает в глаза — его взгляд тёмный, заботливый, с искрой желания. Пальцы касаются моей щеки, скользят по шее, оставляя след жара.

— Тошнит от тревоги, — тихо. — Или от меня?

Я фыркаю, но не отстраняюсь — его рука на моей коже успокаивает, как бальзам.

— От всего, — вздыхаю, ничего не делаю, пока он скользит рукой под полотенце, по животу, по линии трусиков. Его пальцы — горячие, уверенные — оставляют следы огня на коже, и я дышу чаще, снова и снова, ловя его взгляд. Глаза в глаза — в них желание, забота, что-то глубокое, что заставляет сердце колотиться. Потом верчу головой, оглядываясь: пляж почти пуст, но вдруг кто-то увидит? — Марк, мне нужно в туалет.

Сбегаю — банально от него сбегаю, от себя, от собственных чувств. Ноги несут по горячему песку, ступни жжёт, но я не чувствую. Ведь понятно, чем это может закончиться.

Ничем хорошим.

Нам и правда лучше каждый своим путём идти.

Развод — это не шутка, а его касания — как наркотик, от которого я отвыкла, но тело помнит каждую дозу.

Вхожу в виллу — прохлада обдаёт, как душ, плитка под ногами холодит ступни. В туалете запираюсь, прижимаюсь спиной к двери, дышу тяжело.

Руки дрожат, между ног пульсирует, а в голове — хаос: Тася, видео, Марк, его признание в самолёте. "Я помню всё".

Слёзы жгут глаза, но я морщусь, умываюсь холодной водой, смотрю в зеркало: глаза красные, волосы растрёпаны.

Вытираюсь, выхожу на кухню — белую, с мраморной столешницей, видом на бассейн. Оглядываюсь в поисках алкоголя: шкафы, холодильник — ничего, Сашка всегда была за здоровый образ. Зато на столе — телефон Марка, мигает входящим.

Я уже хочу уйти, но ноги сами поворачиваются, рука хватает аппарат.

Экран разблокирован — его привычка, доверяет мне даже сейчас.

Два сообщения от некого Рустама.

"Нашли видео, оригинал был на диске, удалили".

Облегчение на миг — как глоток воздуха.

Но второе: "И там было ещё одно видео, вдруг тебе пригодится". Видео прикреплено. Смотрю на дверь — тихо, Марк ещё возле бассейна.

Сначала жмурюсь, чувствуя, как боль ослепительной вспышкой сквозит всё тело — от кончиков пальцев до сердца. Ревность, страх, воспоминания о той ночи, когда Тася рассказала. Но потом открываю глаза — мне нужно посмотреть, досмотреть до конца.

Ксения надо признаться великолепна: стройная, гибкая лань в объятиях льва. Её тело изгибается, волосы разметаны, губы прижаты к его шее. Они целуются — жадно, страстно, — и я кусаю кулак, чтобы не завыть, тихо вою в подушку воображаемую. Его руки гладят её спину, спускаются ниже, трогают грудь — маленькую, упругую, — она стонет, целует его шею, кусает мочку уха. А он... он куда-то смотрит, словно на кого-то, глаза отстранённые, как будто не здесь.

Вдруг отталкивает её — резко, решительно. Она ластится снова, тянет к себе, но он встаёт, шатается, наливает в себя целый чайник чая — жадно, как воду в пустыне, — и вдруг валится с ног на диван, глаза закрыты. Ксения поворачивается к кому-то за кадром, кричит что - то и уходит, сдернув из-под Марка свой мини-лифчик, который запутался в его руке.

Я дышу через раз, реву беззвучно, качая головой. Слёзы текут по щекам, солёные, как море за окном.

Они не трахались. Они не трахались. Он остановился. Не предал.

Внутри — взрыв: облегчение, вина, любовь, которая никогда не умирала. Руки трясутся, телефон чуть не падает.

Выключаю видео, стираю слёзы рукавом, кладу телефон обратно — ровно, как был. Сердце колотится, как после марафона. Он не изменил. Он выбрал меня. Даже тогда.

Глава 75. Марк Владимирович

Дашки долго нет. Я лежу на шезлонге, солнце жжёт кожу, но внутри — холодная тревога, как после нокаута. Надеюсь, она не нашла Сашкины запасы алкоголя в баре; Даша в таком состоянии может напиться и утонуть в своей тревоге, а я... я не хочу её спасать снова, но спасу, если придётся. Сердце колотится — не от жары, а от неё. От того, как её кожа горела под моими пальцами, от её прерывистого дыхания, которое я слышал, как музыку.

Она выходит из дома — босиком, в купальнике, с полотенцем на плечах, но лицо... заплаканное, глаза красные, щёки мокрые от слёз.

Я бросаюсь к ней, ноги вязнут в песке, сердце ухает в горло.

— Даш? Что-то болит? Ты ударилась? Даша! — голос срывается, руки хватают её за плечи, ощупывают — плечи, руки, лицо.

— Нет, нет, я не ударилась, всё хорошо, — бормочет она, но голос дрожит, слёзы текут по щекам. — Если честно, я в твой телефон залезла.

Я замираю, потом усмехаюсь — она ревнует, она всё ещё моя.

— Плохая девчонка, — шепчу, притягивая её ближе, обнимая за талию. Её тело прижимается — мокрое от пота и моря, горячее, дрожащее. — И что? Твой секс показали по центральному телевидению?

— Дурак! Господи, какой же ты дурак, — рыдает она сквозь смех. Утыкается носом в мою грудь, и я чувствую её слёзы на коже — солёные, как море.

Обнимаю крепче, одной рукой глажу спину, другой — волосы, мокрые, спутанные.

Её тело сотрясается от рыданий, и внутри меня — буря: злость на Ксению, на Северова, но самое главное на себя, на весь