значит навязывать избитую и вводящую в заблуждение дихотомию. В мире – да и в самой Америке – существует немало других моделей того, как СМИ могут регулироваться, работать в общественных интересах и при этом не находиться под прямым государственным контролем. Газета The Guardian, вторая по широте охвата англоязычная газета в мире, полностью бесплатна для всех онлайн-читателей, поскольку управляется частным некоммерческим фондом с общественной миссией. BBC и ее американские аналоги – National Public Radio (NPR) и Public Broadcasting Service (PBS) – не находятся под государственным контролем. Как правило, то же справедливо и для других публичных медиахолдингов в большинстве развитых демократий. Не являются государственными органами и многие национальные комиссии, курирующие радио, телевидение и прочие каналы массовой коммуникации. Принцип создания независимой системы регулирования не вызывает сомнений, даже если можно спорить о том, как эффективнее реализовать его на деле, и признавать, что одним институтам это удается лучше, чем другим. В конце концов, разница между странами, где общественный дискурс подчинен государственной пропаганде, и странами с подлинным плюрализмом общественно регулируемых СМИ – это, по сути, разница между здоровой демократией и потенциальной или реальной автократией.

Точно так же, хотя люди неизбежно будут расходиться во мнениях относительно определения общего блага, высшей целью законов и деятельности государства всегда была защита общественных интересов. Как мы видели на протяжении всей книги, это создавало трудности для последовательно сменявших друг друга идеалов свободы слова – от путаницы, заложенной первыми теоретиками в предположении, что общее благо, как и общая воля, существует в единственном числе, до проблем, возникших, когда влиятельные мыслители вроде Джона Стюарта Милля начали рассматривать право на свободу слова исключительно как нечто индивидуальное. Определение свободы слова без учета общественного интереса – как это делают современные либертарианские теории – едва ли можно считать удовлетворительным решением.

Это также разворачивает давний исторический тренд. На протяжении большей части XX в. как в Америке, так и в других странах развитие новых средств массовой информации сопровождалось созданием законов и институтов, защищающих общественные интересы. Как мы видели в начале этой книги, когда новая технология книгопечатания только распространялась в Европе, она тоже подвергалась регулированию. К 1900 г. новый идеал свободы печати везде, по крайней мере частично, сокрушил этот государственный контроль. Но даже в Соединенных Штатах, где принцип свободы печати продвигался особенно усердно, его всегда трактовали буквально: свобода слова и печати не распространялась автоматически на другие средства массовой информации. Так, Верховный суд постановил в 1915 г., что этот принцип не применяется к кинофильмам, поскольку…

…кинематограф – это бизнес в чистом виде, возникший и осуществляемый с целью извлечения прибыли, как и другие зрелища, и не может рассматриваться как часть прессы страны или как средство выражения общественного мнения в смысле свободы слова и печати, гарантированной конституцией.

Первая поправка не распространяется и на радио, объяснял Мейклджон в 1948 г., так как «радио не расширяет и не обогащает коммуникацию людей. Оно занимается зарабатыванием денег». С самого своего появления эти новые формы массовой коммуникации рассматривались как бизнес и регулировались государством. Впоследствии к ним причислили и телевидение.

После того как попытки выработать более широкую, общественно ориентированную трактовку Первой поправки были прекращены применительно к печатным СМИ, такие представления по-прежнему сохранялись в отношении радио– и телевещания. В 1934 г. в соответствии с законом о связи была создана Федеральная комиссия по связи, наделенная правом выдавать лицензии и регулировать деятельность вещательных компаний «в общественных интересах». С 1949 г. среди прочего предписанная комиссией «доктрина справедливости» обязывала все радиостанции и телеканалы выделять эфирное время для освещения вопросов общественной значимости и обеспечивать разнообразие точек зрения по ним. В 1969 г. на этом основании комиссия отозвала лицензию у сегрегационистского телеканала в Миссисипи. В том же году Верховный суд единогласно признал широкие регулирующие полномочия комиссии, включая доктрину справедливости, полностью соответствующими конституции, поскольку «Первая поправка применима к общественному вещанию, но первостепенное значение имеет право зрителей и слушателей, а не вещателей». Это было прямо противоположно позиции Верховного суда относительно прав и обязанностей газет и журналов к тому моменту. Как пояснял суд в другом единогласном решении того же периода, сколько бы недостатков и предвзятостей ни было у печатных СМИ, «ответственная пресса, несомненно, желательна, но ответственность прессы не предписана конституцией и, как и многие другие добродетели, не может быть навязана законом». Законы могли обеспечивать публичную подотчетность вещательных компаний, но не распространялись на издателей печатных СМИ.

С точки зрения либертарианских и правых критиков – как тогда, так и сейчас, – такой подход к вещанию был завуалированной формой государственной цензуры. Так или иначе, в 1970-х и 1980-х гг. параллельно с растущей судебной вседозволенностью в вопросах свободы слова сама Федеральная комиссия по связи – как по персональному составу, так и по принципам регулирования – двигалась все дальше в либертарианском направлении. Одной из причин этого был постоянный натиск со стороны корыстных радиостанций и кабельных телекомпаний (новой сферы, которая изначально регулировалась гораздо слабее), стремившихся протолкнуть свои интересы. Массовое движение христиан-евангелистов «Моральное большинство», оказавшее огромное влияние на американскую политику 1980-х гг., например, зародилось в 1979 г. на митинге в поддержку свободы и против коммунизма в Далласе, организованном известным телепроповедником, которого выгнали с телеканала за проповеди против гомосексуальности. Наконец, в 1987 г. сама комиссия со ссылкой на либертарианские лозунги из недавней практики Верховного суда постановила, что не должно быть никакой разницы между электронными и печатными СМИ с точки зрения Первой поправки. Этот шаг, в свою очередь, дал дополнительный толчок буму правого ток-радио и сильно ангажированных кабельных каналов вроде Fox News с 1990-х гг.

Когда в 1990-е гг. в мире произошла новая информационная революция – появился интернет, – то, как американские законодатели подступались к вопросу взаимосвязи новых технологий и свободы слова и печати, определялось уже тремя важнейшими факторами. Во-первых, это была устоявшаяся регуляторная база Федеральной комиссии по связи, в том числе традиционные правила соблюдения общественных интересов в сфере радио и телевидения. Поэтому принятый в феврале 1996 г. закон о телекоммуникациях, установивший базовые нормы для интернета, включал целый раздел (Раздел V, или «Закон о приличии в коммуникациях»), регулировавший распространение непристойностей и пропаганду насилия. Самым значимым последствием закона стала ключевая норма, указывающая на связь между интернет-компаниями и высказываниями в сети, – она была введена в качестве поправки (статья 230) к действующему до сих пор закону о связи от 1934 г.

Вторым фактором, который дал непосредственный толчок к принятию статьи 230, был вопрос, специфический для новой среды: какую ответственность должны нести интернет-платформы за материалы, размещаемые в сети? Следует ли рассматривать их как издателей чужих высказываний, подобно теле– и радиоэфиру или редакторам газет, или всего лишь как дистрибьюторов вроде книжного магазина или