продолжают питать как массовое, так и юридическое представление о свободе слова в современной Америке. В результате ни в одной другой культуре мира нет такой же всеобъемлющей терпимости к публичному выражению политических взглядов граждан, даже если они высказывают ненавистнические, лживые, антидемократические или геноцидные суждения. Такой подход можно считать достоинством или угрозой, проявлением последовательной доктринальной честности или слепого игнорирования истинных демократических ценностей, так или иначе он есть и является одной из частей юриспруденции Первой поправки.

Проблема в том, что свобода слова и печати никогда не определялась только с такой точки зрения. Начиная с 1930-х гг., а с 1970-х гг. особенно стремительно, Верховный суд распространяет права по Первой поправке не только на индивидуальных граждан и прессу, но и на рекламодателей, корпорации и состоятельные политические группы. В основе этого процесса лежит все более широкое распространение упрощенного и неисторического взгляда, согласно которому «недвусмысленная формулировка Первой поправки о недопустимости ограничения права на свободу слова и собраний означает, что авторы Билля о правах уже провели необходимое "взвешивание интересов"». По сути, такой подход запрещает законодателям и судьям вводить какие-либо новые ограничения, исходя из соображений общественного интереса. И как результат – искаженная взаимосвязь свободы слова и демократии.

Например, конгресс США неоднократно пытался ограничивать чрезмерное влияние денег на американскую политику – ни одна другая страна в мире не позволяет тратить на манипуляции выборами такие колоссальные суммы. В 1971 и 1974 гг. последовательно принимались варианты закона о федеральной предвыборной кампании, которые устанавливали лимиты на сбор и расходование средств, а также учреждали Федеральную избирательную комиссию. В 2002 г. закон о реформе финансирования выборов обеих партий был призван противодействовать ситуации, когда отдельные богатые люди, профсоюзы и компании неограниченно тратят «мягкие» деньги, чтобы повлиять на исход выборов, – в частности, финансируют агрессивную рекламу, атакующую или поддерживающую тех или иных кандидатов и инициативы. Однако Верховный суд все более открыто отменял множество подобных ограничений, объявляя их недопустимым нарушением свободы слова. «Уравнивание возможностей отдельных лиц и групп влиять на исход выборов», как было заявлено судом в 1976 г., «совершенно чуждо Первой поправке». С 2010-х гг. на аналогичных основаниях он разрешил неограниченное внешнее финансирование политических кампаний со стороны корпораций, профсоюзов и политических ассоциаций, а также неограниченные прямые расходы богатых людей на федеральные кампании. («Суть Первой поправки заключается в защите индивидуального высказывания, – постановил председатель Верховного суда в 2014 г., – а не коллективного представления об общественном благе».) В современной доктрине Первой поправки, как и в американской политике, высказывания и трата денег, по сути, одно и то же: больше денег – больше голосов.

Разумеется, Верховный суд США – это не однородный и не меняющийся орган, и траектория эволюции прецедентного права в сфере Первой поправки в последние полвека была далеко не линейной. Правоведы уже не одно десятилетие жалуются на то, что современная доктрина поверхностна, внутренне противоречива и не способствует содержательному судебному рассмотрению ключевых социальных проблем, связанных со свободой слова. В последние годы критика все чаще звучит в адрес узкого и абстрактного понимания свободы выражения мнений, используемого для закрепления негативной свободы привилегированных групп, а также в адрес упорного нежелания суда принимать во внимание реальность социального и экономического неравенства, интересы менее влиятельных лиц и позитивные права демократического общества в целом.

Впрочем, найти особое мнение, опирающееся на старые принципы свободы слова и прямо учитывающее общественное благо, несложно и сегодня. Как отмечал в 1992 г. судья Байрон Уайт, всегда считалось, что никто не может кивать на Первую поправку, когда он говорит что-то опасное, непристойное, клеветническое или вообще «не имеющее для общества ни малейшей ценности». Поэтому распространение Первой поправки на язык ненависти является упрощенчеством и тревожным отступлением от устоявшегося прецедента. Ему вторил судья Гарри Блэкмун: «Я не вижу никаких ценностей Первой поправки, которые ущемлялись бы законом, запрещающим громилам изгонять меньшинства из их домов путем сжигания крестов во дворе. Но я вижу огромный вред в ограждении жителей Сент-Пола от привлечения к ответственности за расовые оскорбления, столь пагубные для их общества».

Аналогичным образом в 2010 г. четверо судей во главе с 90-летним Джоном Полом Стивенсом выразили недовольство тем, что большинство их коллег своим новым радикальным, «узколобым подходом к Первой поправке» сломали вековой консенсус в вопросе регулирования денежных отношений в политике. Это, по их мнению, «будет способствовать укреплению власти корпораций в ущерб индивидуальному и коллективному самовыражению, которое и должна защищать поправка… [и] подорвет способность простых граждан, конгресса и штатов принимать даже самые ограниченные меры для защиты от доминирования корпораций в избирательном процессе». В 2014 г. другое меньшинство из четырех судей в особом мнении, подготовленном Стивеном Брайером, отметило, что Первая поправка задумывалась «для защиты не только индивидуального права на свободное выражение мнения, но и заинтересованности общества в сохранении демократического устройства, при котором значение имеет коллективное высказывание». В 2018 г., защищая прежний подход суда, учитывающий баланс прав по Первой поправке и других значимых общественных интересов в трудовых отношениях, судья Елена Каган заявила, что последнее предельно антипрофсоюзное толкование закона, предложенное большинством, «ошибочно во всем… и превращает Первую поправку в оружие, позволяющее судьям – теперь и в будущем – вмешиваться в экономическую и регуляторную политику». «Первая поправка, – заключила она, – предназначалась для большего. Ее смысл – не разрушать, а защищать демократическое самоуправление».

Кроме того, хотя американская юридическая доктрина предлагает сложные правила для оценки высказываний в границах Первой поправки, расположение и характер этих границ (иначе говоря, то, на что поправка распространяется, а на что нет) во многом определяются внешними политическими, экономическими, социальными и культурными факторами. Поэтому некоторые виды самовыражения либо до сих пор законодательно регулируются, либо полностью остаются вне сферы действия Первой поправки, включая некоторые формы политических высказываний (например, поведение у избирательных участков или требования к раскрытию информации о предвыборной агитации). Тем не менее бесспорно то, что современная американская доктрина свободы слова строится на совсем иных основаниях, чем до 1960-х гг., и стала исключительной в глобальном масштабе. Американские обозреватели часто трактуют это как признак интеллектуального превосходства над остальным миром. Сам Верховный суд, в отличие от высших судебных инстанций других стран, с 1960-х гг. прямо отказывается рассматривать иностранные законы и мнения относительно свободы слова как релевантные собственным суждениям. Однако остальной мир с этим не согласен. Несмотря на несомненную теоретическую обоснованность современной судебной практики по Первой поправке, даже другие англоязычные демократии с похожими правовыми системами и традициями решительно отвергают новые американские принципы, предпочитая по-прежнему рассматривать свободу слова как вопрос вреда, соразмерности, неравных властных отношений, демократии и общественного блага, а не только индивидуальных и корпоративных прав против государства. Так как же объяснить американскую революцию?

Исторические объяснения