кисти, у вас нет мысли, что вы непременно добьетесь искомого, вы питаете какую-то надежду получить его каким-нибудь счастливым случаем. Это и уронило вас, так сказать, в «последнюю повозку»[317].

С этими словами он взял то, что просмотрел, и стал одно за другим критиковать и делать замечания. Ван сильно обрадовался и уже служил ему, как учителю. Он велел своему повару сделать на воде с тростниковым сахаром углы-пельмени. Сун поел их и нашел, что это вкусно.

– Во всю жизнь свою я еще не знал этого вкусового ощущения. Разрешите утрудить вас просьбой сделать их еще раз!

С этих пор они друг друга нашли и были очень этим довольны. Сун стал приходить каждые три-пять дней, и Ван обязательно готовил ему «водяные углы».

Юйханский студент иногда встречался с ними, и хотя не особенно-то откровенно беседовал, но горделивая заносчивость и косой взгляд уже успели смягчиться. Однажды он показал Суну литературные труды своего окна[318]. Сун увидел, что все было густо уснащено кружками и комплиментами друзей, пробежал взглядом и отложил на стол, не сказав ни слова. Студент решил, что Сун не прочел еще, и снова обратился с просьбой прочесть. Сун ответил, что он просмотрел все до конца. Тогда студент выразил свое сомнение в том, что он в этом разобрался.

– Да в чем тут особенно разбираться? – ответил Сун. – Просто нехорошо!

– Позвольте, – сказал студент, – откуда вы знаете, что это нехорошо? Ведь вы только раз пробежали по красным и желтым пометкам!

Сун сейчас же прочел на память его сочинения. Читал и критиковал. Студент топтался в замешательстве. Пот так с него и лил. Не сказал ни слова и ушел.

Через некоторое время, когда Сун ушел, студент опять пришел в комнату и стал настойчиво просить у Вана его сочинений. Ван не давал. Студент против воли хозяина стал шарить, нашел и, увидев, что у текста стоит много кружков и точек, улыбнулся и сказал:

– Эти штучки сильно напоминают водяные углы[319].

Ван всегда отличался простоватостью и неумением сказать вовремя. Он покраснел – и только.

На следующий день появился Сун. Ван изложил ему все происшедшее. Сун рассердился.

– Я считал, – сказал он, – что, как говорится, «южный человек больше уже не будет бунтовать…»[320]. Как смеет такие вещи говорить эта дрянь из Цанчу? Ну, за это он еще поплатится!

Ван стал усердно излагать ему доводы против легкомысленных и необдуманных поступков, стараясь подействовать на его здравый смысл. Сун был очень этим тронут и проникся к Вану уважением.

После экзаменов Ван показал Суну свое сочинение. Сун отозвался в высшей степени одобрительно.

Как-то раз они бродили вместе по экзаменационным зданиям и увидели слепого хэшана, сидящего у одной из галерей. Он расставил перед собой ряд лекарств и продавал рецепты. Сун, пораженный им, воскликнул:

– Это замечательный человек! Он очень хорошо понимает литературный стиль. Вам надо попросить у него хоть раз совета.

И велел ему вернуться к себе и забрать свои упражнения. По дороге Ван встретился с юйханцем и пришел вместе с ним. Ван назвал хэшана учителем и предстал перед ним с достодолжной почтительностью. Хэшан решил, что его спрашивают о врачебном совете, и стал задавать вопросы о болезни и ее ходе. Ван доложил ему с полной отчетливостью о своих намерениях просить у него поучения. Хэшан рассмеялся.

– У кого это такой болтливый рот? – сказал он. – Разве может человек видеть без глаз?.. Как же ему рассуждать о стиле сочинений?

Ван попросил его заменить глаза – слухом.

– Трижды прослушать две тысячи, а то и больше слов – кто это вынесет? Не лучше ли будет сжечь бумаги, а я буду нюхать носом – это еще туда-сюда!

Ван послушался его, и после каждого раза, как он жег одно из своих произведений, монах нюхал и одобрительно кивал головой.

– Вы, сударь, – говорил он, – сначала подражали великим авторам[321] и, хотя не слишком-то близко подошли к их настоящему духу, все же были недалеки от сходства с ними. Я, видите ли, только что восприял это своей селезенкой и спросил там: можно ли этому пройти? Ответ был такой, что это уже прошло прямо в середину!

Юйханский студент не очень-то глубоко поверил монаху и начал с того, что, желая его испытать, сжег сочинения древних крупных авторов. Хэшан раз-другой понюхал и сказал:

– Очаровательно! Этот стиль я воспринял сердцем. Кто, кроме Гуя или Ху[322], сумеет так написать?

Студента это чрезвычайно изумило, и он приступил к сожжению своих вещей.

– Мне только что дали одно произведение, – сказал монах, – и я даже не успел, как говорится, рассмотреть всю барсову шкуру[323]. Зачем же вдруг подменили прежнее чем-то другим?

Студент сказал, что это были сочинения его друга.

– А вот это – так написано моим ничтожеством, – добавил он.

Хэшан понюхал оставшийся от сожженного пепел, закашлялся, поперхнулся несколько раз и сказал:

– Нет, больше не подавайте мне таких вещей! А то пищит-пищит там внутри, а не проходит вниз – не может… Пришлось силком принять до внутренней перепонки. Еще раз сожжете – будет тошно!

Студент сконфузился и отошел.

Через несколько дней были вывешены списки экзаменовавшихся. Студент в конце концов получил, как говорится, рекомендацию достойного[324], а Ван провалился. Сун вместе с Ваном отправились сообщить это хэшану. Тот вздохнул и сказал:

– Ваш покорный слуга хотя и слеп на глаза, но не слеп на нюх, а вот те, что сидят за дверными пологами[325], и на нюх слепы.

Тут же сейчас подошел и юйханец, у которого теперь был вид расцветшего довольства.

– Эй, ты, слепой хэшан, – сказал он, – ты что, тоже жрешь чужие углы, варенные в воде? Ну что теперь скажешь, а?

Хэшан засмеялся.

– Я, – ответил он, – судил о чем? О стиле! И вовсе не собирался говорить с вами о вашей судьбе! Вот попробуйте, сыщите сочинения ваших экзаменаторов, возьмите по одной главе из каждого и сожгите: я сейчас же узнаю, кто был вашим учителем!

Студент отправился с Ваном искать. Нашли всего лишь авторов восемь или девять.

– Хорошо, – сказал студент, – ну а если ты ошибешься, как тебя тогда наказать?

Хэшан вскипел гневом.

– Можешь выковырять мне слепые зрачки! – крикнул он.

Студент стал жечь. Что ни глава, то хэшан все твердил: «Не то!» Дошли до шестой вещи. Вдруг он повернулся к стене; его стало сильно рвать, а снизу так трахнуло, словно гром. Стоявшие улыбнулись. Хэшан вытер глаза и повернулся к студенту.

– Вот это и