ее. Наконец на шестую или седьмую ночь как будто бы начала выходить и вся вещь, и даже так мило, что стоило послушать.

Встретив, как говорится, лично свою молодую жену[298], Вэнь рассказал ей – и она ему – всю предыдущую историю с той самой песней. Из нее Вэнь узнал о том, через что прошла их крепкая любовь, но откуда эти стихи, так и не мог понять.

Узнав о странных явлениях с играющей цитрой, Лян-гун пошла послушать.

– Нет, – сказала она, – это не лисица. Мелодия грустна и горька – в ней звук мертвого духа!

Вэнь не особенно этому поверил. Тогда Лян-гун сообщила ему, что у нее в доме есть древнее зеркало, имеющее свойство отражать бесовский лик. На следующий день послали человека за этим зеркалом и, выждав, когда раздадутся звуки цитры, быстро вошли с зеркалом в руках. Засветили огонь – и действительно там была девушка. С растерянным видом забилась она в угол комнаты, но уже никуда больше укрыться не могла. Вэнь рассмотрел ее внимательно – оказывается, это Хуань-нян от Чжао! В совершенном изумлении Вэнь стал ее расспрашивать, докапываться до всего. Девушка плакала навзрыд.

– Послушайте, – говорила она, – я ж ведь вам была той, что, как говорится, служит «выправительницей хромания»[299], так что нельзя сказать, чтоб ничего вам хорошего я не сделала. За что же вы меня преследуете?

Вэнь просил ее обещать, что если уберут зеркало, то она не ускользнет. Она дала согласие. Тогда Вэнь спрятал зеркало в футляр, и дева, усевшись подальше, стала рассказывать.

– Я – дочь губернатора, умершая тому назад уже сто лет. Смолоду я любила цитру и гусли. На гуслях я уже играла очень хорошо. Только вот на этом инструменте мне так и не удалось достать себе законного наставника. И это меня мучило даже там, за рядами истоков[300]. Когда вы пожаловали нас своим посещением, мне довелось услышать ваше прекрасное исполнение, и с опрокинутой душой я устремилась к вам. Досадуя, что, как существо иного мира, я не могла, как говорится, услужить вам по части одежд[301], я тайно от вас сладила вам достойную подругу. Этим я хотела отблагодарить вас за чувство любви ко мне и привета. И вот, помните женский башмачок сына Лю, а равно и простые строфы «Жалости к последним остаткам весны» – все это дело моих рук, так что нельзя сказать, чтобы я не потрудилась как следует, чтобы отблагодарить своего учителя.

Муж с женой поклонились ей и стали благодарить.

– Вашу вещь, – сказала Хуань-нян, – я уже более чем наполовину осилила. Вот только самый дух, самую основную суть ее я еще не постигла окончательно. Пожалуйста, сыграйте мне еще разок!

Вэнь исполнил ее просьбу, причем тут же занялся подробнейшим изложением своих способов игры. Хуань-нян пришла в полную радость.

– Я уже все поняла! – воскликнула она.

И с этими словами встала, простилась и хотела уйти, но Лян-гун, давно уже умевшая играть на гуслях, узнав от нее о ее мастерском владении этим инструментом, выразила желание прослушать ее разок. Хуань-нян не отказывалась. Ее мелодии и музыкальные фразы были не из тех, что можно одолеть в этом бренном мире. Лян-гун, отбивая такт, в свою очередь, просила дать ей уроки этого искусства. Дева взяла кисть, дала ей волю и написала учебник игры, заключавший в себе восемнадцать статей.

После этого она снова поднялась и стала прощаться. Муж с женой пытались удерживать ее, усерднейше упрашивая, но она грустно-грустно сказала:

– Ваша с женой любовь, дорогой мой, словно цитра цинь и гусли сэ[302], и вы оба, конечно, звуки друг у друга, как говорится, понимаете[303]. А мне, человеку с такой жалкой судьбой, разве иметь когда-либо такое счастье? Впрочем, если будет на то судьба, мы в следующей вашей жизни еще раз будем вместе!

С этими словами она вручила Вэню какой-то сверток.

– Вот вам мой маленький портрет[304]. Если не забудете своей свахи, повесьте у себя в спальне и, когда будете в хорошем расположении духа, зажгите благовонную свечу и сыграйте предо мной одну из ваших вещей. Я тогда собственным телом это восприму!

Вышла за двери и исчезла.

Жизнь Ло Цзу

Ло Цзу жил в Цзимо. Он с детства был беден, но любил показывать свою храбрость. Нужно было, чтобы из их семьи кто-либо отправился ратником на охрану северной границы. Семья послала Ло Цзу.

Прожив на границе несколько лет, он прижил сына. Местный начальник обороны в обращении с ним выказывал ему сугубое внимание. Затем случилось так, что этот воевода был перемещен помощником главнокомандующего в Шэньси, и он захотел увезти с собой и Ло. Тогда Ло передал жену и сына попечению своего приятеля, некоего Ли, а сам поехал на запад. Прошло с тех пор три года, а ему все еще не удавалось вернуться к жене.

Однажды помощнику воеводы понадобилось отправить письмо на северную границу. Ло вызвался это сделать, прося разрешения попутно навестить жену и сына. Помощник воеводы разрешил.

Ло прибыл домой. С женой и сыном его ничего худого не случилось, они были здоровы, и Ло был этим очень утешен. Под кроватью оказались оставленные мужчиной туфли. В Ло закралось по этому поводу подозрение.

Он зашел к Ли и выразил ему свою благодарность. Ли поставил вина и оказал ему усердное радушие. Жена же, в свою очередь, описала всю любезность и внимание, выказанные ей со стороны Ли. Ло не мог даже выразить всей глубины своей признательности.

На следующий день он сказал жене:

– Я поеду исполнять поручение начальства и к вечеру вернуться не успею. Не жди меня!

Вышел из дома, сел на коня и отъехал. На самом же деле он скрылся поблизости и с наступлением стражи вернулся обратно домой. Слышит: жена лежит с Ли и разговаривает. Рассвирепел, сорвал дверь. Оба лежавших испугались и поползли перед ним на коленях, прося о смерти. Ло вынул нож, но сейчас же вложил снова в ножны.

– Я, – сказал он, – сначала считал было тебя человеком. Теперь же и при таких обстоятельствах убить тебя значило бы осквернить мое лезвие. Вот тебе мое решение: жену и сына возьмешь ты. В списки внесешь свое имя тоже ты. Лошадь и все, что нужно, имеется полностью. Я уезжаю!

И удалился. Жители села довели об этом до сведения правителя. Тот велел дать Ли бамбуков. Ли тогда показал все, как было, но проверить это дело не было возможности, да