утра, — сказал он. — Пусть подождут.

— Это расценят как слабость, — заметила Алина.

— Нет. — Он поднял на неё взгляд. — Как опасное молчание.

Вот это было правильно.

Именно так.

В столице боятся не ответа. Паузы перед ответом.

— Хорошо, — сказала она. — Но утром им нужно дать не оправдание, а позицию.

— Какую?

Алина помедлила.

Потому что мысль, пришедшая сейчас, была тонкой. Рискованной. Почти дерзкой до неприличия.

И именно потому — правильной.

— Не отрицать развод, — сказала она. — Отрицать только их право обсуждать его без вашего слова. Пусть это звучит не как защита жены, а как защита вашего достоинства. Не “мой брак крепок”, а “ни Совет, ни дворец не будут решать за генерала Вэрна, что происходит в его доме, пока он сам не сочтёт нужным говорить”.

Тарр коротко выдохнул:

— Это повернёт удар обратно в них.

— Да. И оставит всех в подвешенном состоянии. Им придётся гадать: защищаете ли вы меня, готовите ли разрыв сами, или просто не даёте совать руки в свою крепость.

Рейнар медленно кивнул.

— Так и будет.

Он произнёс это очень тихо.

Но Алина уже знала: если он говорит таким тоном, решение принято.

Окончательно.

Тарр ушёл первым — распоряжаться, поднимать людей, отправлять вестников, готовить утро, которое должно было стать обороной не на поле боя, а в доме.

Когда дверь закрылась, в кабинете остались только они.

Проклятье.

Опять.

Алина уже почти научилась ненавидеть то, как часто весь мир оставлял их наедине именно в моменты, когда между ними и без того было слишком много сказанного и несказанного.

Письмо из дворца лежало на столе между ними, как тонкий нож.

Кольцо Вейры — рядом.

Флакон Хольта — чуть дальше.

Всё, чем можно было убить, унизить, привязать или сломать, почему-то всегда оказывалось в одном ряду.

— Вас это ранило сильнее, чем вы показали, — тихо сказал Рейнар.

Она подняла голову.

Нехорошо.

Слишком близко к правде.

— Правда? А мне казалось, я образец холодного величия.

— Лжёте отвратительно.

— Это наша семейная традиция — замечать это друг в друге?

Уголок его рта дёрнулся.

Но глаза остались серьёзными.

— Я не должен был позволять им так далеко заходить.

Вот.

Это прозвучало не как оправдание.

Как признание вины.

И оттого было в сто раз опаснее.

Алина почувствовала, как под рёбрами что-то сжалось совсем не там, где следовало.

— Вы не запускали слух сами, — сказала она.

— Нет.

— Тогда не берите на себя всё сразу.

— Поздно.

Он сказал это очень просто.

И именно эта простота добила.

Потому что она вдруг увидела всю картину с его стороны тоже: дом, где уже давно травят женщин; дворец, который нюхает его брак как место слабости; тайна линии, которую держат на крючке; ведьма, знающая слишком много; сестра, возможно, спрятанная или добитая; и она — женщина, которую уже почти успели объявить неподходящей, пока он воевал не только с врагами, но и с собственным молчанием.

Проклятье.

Нельзя было чувствовать его так ясно.

Нельзя.

Совсем.

— Тогда хотя бы не делайте из меня только жертву, — тихо сказала Алина. — Я не собираюсь стоять и ждать, пока мужчины обменяются письмами, а потом решат, чья жена хуже выглядит на бумаге.

Он шагнул ближе.

Не вплотную.

Но уже достаточно, чтобы жар от камина и его присутствия снова стали одним и тем же.

— Я и не делаю из вас жертву.

— Иногда — делаете.

— Нет. — Его голос стал ниже. — Иногда я просто слишком отчётливо вижу, что за вами уже пришли не как за женой. Как за моим уязвимым местом.

И вот после этого стало совсем тихо.

Не в комнате.

Внутри неё.

Потому что он сказал это вслух.

Не “важной фигурой”.

Не “свидетельницей”.

Не “полезной женщиной”.

Уязвимым местом.

Опасная, страшная правда.

Та, которую можно использовать.

Та, к которой уже нельзя относиться легко.

Алина подняла на него взгляд.

И сразу поняла, что лучше бы не поднимала.

Слишком близко.

Слишком устало оба.

Слишком много уже было между ними — страх, поцелуй, тайна его раны, её ярость, его запреты, их общее знание о том, как хищно теперь на них будут смотреть.

— Тогда, — сказала она тихо, — не смейте больше давать им повод думать, что я слабое место. Делайте из меня неудобное.

Он смотрел так долго, что ей снова стало трудно дышать.

А потом вдруг протянул руку.

На этот раз не к кольцу.

Не к бумаге.

К её скуле.

К самому краю уже темнеющего синяка.

Коснулся едва-едва. Кончиками пальцев. Настолько легко, что можно было бы потом сказать — показалось.

Но не показалось.

Тело отозвалось мгновенно.

Проклятье.

— Это уже сделали, — тихо сказал он.

И вот тут ей захотелось одновременно ударить его и закрыть глаза.

Потому что в этом прикосновении не было ни жадности, ни приказа, ни даже прямой страсти.

Хуже.

Забота.

После всего — именно она.

И именно поэтому страшнее.

Алина не отшатнулась.

Только сказала почти шёпотом:

— Вы выбрали очень плохой момент, чтобы быть нежным.

Его пальцы замерли.

Потом медленно опустились.

— Я не нежен, — так же тихо ответил он.

Она чуть склонила голову.

— Тогда у вас очень опасные руки, милорд.

Уголок его рта дрогнул.

На этот раз почти болезненно.

— Это я уже слышал.

Они стояли слишком близко.

И оба знали: ещё шаг, ещё слово не туда — и всё снова сорвётся.

Но теперь это было бы даже хуже, чем раньше.

Потому что после письма о разводе, после ведьмы, после его признания про уязвимое место любой поцелуй, любое прикосновение можно было бы назвать не слабостью, а уликой.

Этим и пользовались бы.

Он отступил первым.

Слава богам.

И, кажется, себе самому тоже.

— Спать, — сказал Рейнар уже обычным голосом. — Хотя бы два часа.

— Опять приказываете?

— На этот раз — как человек, которому завтра нужна не ваша гордость, а живая голова.

— Это почти романтично.

— Не начинайте.

— Уже начала.

Плохая, упрямая искра между ними вспыхнула и тут же погасла.

Но хватило.

Слишком.

Он взял письмо, кольцо и обугленный клочок.

— Утром кухня. Потом западная галерея. Потом ведьма.

— Потом дворец.

— Потом, — тихо сказал он, — посмотрим, кто ещё решит, что имеет право говорить о нашем браке без нас.

И вышел раньше, чем она успела ответить.

Глава 31. Переезд в приграничное поместье

Утро началось с бульона, слухов и ссылки.

Сначала всё шло почти так, как задумала Алина.

Во внутреннем дворе у кухни ещё не успел растаять ночной снег, когда туда потянулись жёны офицеров, кухарки, девчонки из прачечной, двое