моргали, будто на Кёко таращились набитые перьями жуткие пугала. Далеко не все виды птичьих были изящны, как цуру. Кёко, вспоминая рассказы деда после кувшинчика саке, смогла отличить среди них басана – он больше всех на петуха походил: с синим хвостом, красным гребнем и клювом, из которого муслиновый дым, как из трубки, вился и сыпался огонь. Карасу толкались рядом – вороны с крючковатыми лапами и чёрным оперением, как метёлки торчащим из-под поношенных одежд, какие носят ямабуси[95].

Кёко невольно задумалась, бывал ли её дедушка в подобных местах. Он говорил, что «с ёкаями можно как тосо[96] пить, так и заливать им раны после встречи с ними», а значит, первое он наверняка так или иначе делал. Да и второе, вероятно, тоже. Возможно, до Кёко среди таких демонических толп только он и их предки оказывались, ещё когда люди и ёкаи жили бок о бок и никто из них не отстраивал высоченные каменные фонари, чтоб оградиться. Возможно, Кёко первая за долгое время. Возможно, Кёко даже последняя. От этой мысли её распирал какой-то неуёмный детский восторг, пускай лишь маска и стояла между ней и тем, чтобы в этой деревне умереть.

– Вы, случайно, не видели ноппэрапона в маске чёрного лиса? Или в маске о́ни… В любой маске, в общем, много их у него всяких разных. Нет?.. Ладно, спасибо.

– А кто ты такая, девочка? – спросила её женщина с неряшливым пучком сиреневых волос на макушке после того, как Кёко и ей свой вопрос задала, который задавала каждому встречному, кто казался хотя бы толику дружелюбным и у кого не щёлкали бы четыре ряда зубов или клешни.

Примечательным в женщине с пучком, однако, была не причёска, а сама голова, что не примыкала к туловищу и раскачивалась на длинной извивающейся шее, похожей на осьминожье щупальце. Кёко имела неосторожность слишком близко подойти к её тележке с дагаси, чтобы посмотреть, какие же сладости там продают, отчего выстроилась за ними целая очередь. Все конфеты оказались слеплены из крахмала и зерна – словом, такие же дешёвые сладости, как те, которыми торговали в любом мало-мальски населённом городе. Только здесь их валяли не в сахаре, а в чёрном перце и червях. Кёко аж передёрнулась, а потом, когда очередь ёкаев начала на неё озираться, занервничала. Торговка с длинной шеей сразу же это заметила:

– Сердечко колотится, как у поросёнка, когда я бросаю его на доску ещё живым, но уже без ножек. Говорят, ты подружка Дикого… Далеко не каждый ёкай осмелится якшаться с Тем-Кто-Приходит-Со-Снегом. Ты ведь кошечка? Вот только от тебя что-то не пахнет кошечкой. Вообще-вообще ничем не пахнет! Странно… Сними-ка маску, покажи, что за мордочка под ней, кошечка.

Кёко едва унесла оттуда ноги. Пока торговка болтала, изгибаясь над ней и подбрасывая пригоршню сладостей в одной руке, будто её можно было ими подманить, как ребёнка, один пытливый и настырный лягушонок в банном халате («Все лягушки и жабы, что ли, из бань не вылезают?!») почти протиснул свою скользкую прилипчивую лапку Кёко под маску. Ёкаи, жующие сладости в сторонке и набивающие ими свои узелки, тоже сразу Кёко заинтересовались и отвлеклись от своих червяков. Она вдруг почувствовала, что толпа смыкается, и, прижав к лицу маску поплотнее, поднырнула под цепкими руками с перепончатыми лапами и сбежала.

Именно в процессе побега Мио её и нашла, перехватила нобусума[97] и припечатала её тяжёлыми лапами к земле, когда та на Кёко спикировала с кличем: «Кошечка-оммёдзи, кошечка-оммёдзи!» После такого Кёко не могла сказать, что была появлению кайбё не рада. По крайней мере, морда Мио была знакомой, выглядела если не доброжелательно, то не так голодно и презрительно, как те, кто смотрели на неё из домов и нор и махали руками, будто правда верили, что она додумается «зайти к ним на чаёк». Так Кёко очень быстро поняла, почему Странник советовал ей этого не делать и вообще ёкаев не допрашивать, как простых людей. Не важно, человек она сама или нет, бакэнэко или нет, подружка Дикого лиса или нет – большинство здесь не отказались бы с ней позабавиться, а того гляди и полакомились бы.

«Не только ногицунэ себе подобных едят, многие ёкаи делают то же самое, просто про ногицунэ чаще всего говорят. Вот как выглядит несправедливость!» – сказал Странник как-то раз. А когда Кёко спросила, как же в таком случае ёкаи уживаются вместе, ответил: «Чудом, Кёко, только чудом».

– Где дурень твой, этот безответственный учитель-лис? – Мио выпустила пищащую нобусума после того, как понюхала её как следует и от отвращения скривилась. – Совсем распустился, как я погляжу, даже не присматривает за тобой!

– Надо же, о тебе он недавно говорил то же самое, – хмыкнула Кёко, поправляя взъерошенную в толпе причёску. – Ты, значит, не видела Странника сегодня?

– Нет, а ты?

– Нет. К мудзину пошёл, возможно…

– Зачем ему понадобился мудзина?

– Да так. – Кёко закусила губу, не зная, как вывернуться: о слабости же, что скорее болезнь, никому рассказывать нельзя. И тревогой с Мио, значит, тоже не поделиться: где действительно Странник? Почему не отдыхает в хижине Киры, как должно?

«Обо мне не тревожься. Занимайся своими делами, сосредоточься на них».

– Вот лодырь! – фыркнула Мио так же, как часто фыркала на него Кёко. Всё же они хоть в чём-то, да были порой согласны.

Возле прилавков Кёко решила подолгу не задерживаться, а жилых домов вообще сторониться. Если закрыть глаза на странный вой, что порой из них доносился, и не обращать внимания на лишние конечности, перья, шерсть и зубы, торчащие у каждого прохожего из-под кимоно, то можно было бы представить, что Кёко снова где-нибудь в пригороде Киото или в Саге. Из кирпичных дымоходов валил белёсый дым, на крыльцах в кицунэ-кён играли безглазые, но дети – с человеком вместо лисицы, правда. Амбары и дома строили плотники – могучие, в которых Кёко безошибочно признала о́ни, – а тануки грызли странные квадратные орехи, чтобы там, куда они бросают от них скорлупки, прямо из-под снега взрастали новые деревья.

Неудивительно, что среди столь разных, причудливых и диковатых лиц, которые и в старости, и после кувшина саке забыть не сможешь, было так сложно найти то единственное, что спрятано под маской, как её.

И всё же она нашла.

Отнюдь не там, где ожидала, правда, – и уже почти к рассвету, когда начала допускать шальную мысль, а не выискал ли этот хитрый жук лазейку с помощью своего кусаригамы и не выбрался ли за ограждение каменных фонарей, оставив