Шла она недолго, метров через триста в тумане забрезжил красный свет габаритов припаркованной машины. Возможно, той самой. Вдруг у водителя запоздало проснулась совесть.

Как бы то ни было, но Ева обрадовалась. Обрадовалась и расслабилась. И, наверное, поэтому не сразу услышала шорох за спиной.

– Я вижу тебя, – послышался незнакомый, шипящий голос, и шее вдруг стало больно, словно в нее впился комар. Очень большой комар.

Она медленно оседала на землю, пытаясь ухватиться за ошметки тумана, пытаясь хоть как-то устоять на ногах. А из тумана на нее с любопытством смотрели по-змеиному желтые глаза.

– Вот я и нашел тебя, Евдокия…

– …Не трогай ее, Гордей! Отойди! – Голос был злой и испуганный одновременно. – Отойди, я кому сказал!

– А если она мертвая? Если не очнется?

– Она не мертвая! Она просто без сознания! Не бойся.

Она не мертвая. Точно не мертвая! Только голова сильно болит и шея. Она шла на репетицию в театральный кружок. Папа хотел подвезти, но у него что-то не получилось, и она пошла сама. Она ведь уже взрослая, ей уже девять лет. Было холодно и скользко. Дорога на змеином хребте зимой всегда промерзала до льда, становилась гладкой, как каток. Ее постоянно посыпали песком, но это не помогало. Ветер сдувал песок, а лед оставался. Наверное, Ева поскользнулась и ударилась головой. Вот поэтому голова теперь так и болит. А голоса… это кто-то из детдомовских. Гордей – редкое имя, она помнит мальчика с таким именем. Мальчик странный, Ева слышала, как его называли юродивым. Некрасивое слово, обидное. Он просто необычный. А еще добрый. Вот сейчас он боится, что она умерла…

– Я не мертвая! – Ева открыла глаза и попыталась сесть. Голова тут же перестала болеть и закружилась. Пришлось обхватить ее обеими руками и крепко зажмуриться.

– Это пройдет, – произнес тот самый злой голос. – Он тебя чем-то накачал. Уколол что-то.

– Кто? – Глаза Ева все-таки открыла, стало интересно, кто это с ней сейчас разговаривает.

Мальчика этого она тоже узнала, встречала раньше в детском доме, когда приходила на занятия в театральный кружок. Он был детдомовский – не городской. И как все детдомовские, казался взрослее и наглее, на городских смотрел с презрительным прищуром, если вообще смотрел. Высокий, коротко стриженный, с черными бровями, длинным ресницами и ямочками на щеках и упрямом подбородке.

– Ты как? – спросил он Еву. – Очухалась?

– Кто ты? – Она перестала сжимать голову ладонями, осторожно села на кровати.

Это оказалась какая-то странная, очень неудобная кровать, провисшая и противно скрипевшая при каждом движении. Она была застелена старым, посеревшим бельем, от которого шел отчетливый запах сырости. И комната, в которой Ева очнулась, выглядела странно. Каменные стены, каменный пол, старая школьная парта у одной стены, слепленная из кирпича перегородка – у другой. И ни одного окна! Света в комнате было очень мало. Стоящего в углу торшера явно не хватало, чтобы полностью разогнать тьму. И пахло мерзко – сыростью и плесенью.

– А ты кто? – вопросом на вопрос ответил мальчик.

– Она из города. Я знаю! – Из темноты появился тот самый юродивый по имени Гордей. Он был худой, длиннорукий и длинноногий, сутулился и втягивал голову в плечи. – Она в кружок приходит, в театральный.

– Городская, значит! – Детдомовский мальчик презрительно поморщился, и Еве вдруг стало обидно.

– Городская! – сказала она с вызовом. – Я Ева. Евдокия!

– Ну привет, Ева-Евдокия! – Детдомовский мальчик продолжал кривиться. Вот только лицо его… не было в его лице той злости, которую Ева видела раньше. Он боялся. Чего он боялся?

– А как тебя зовут? – Разговор нужно было начинать со знакомства. Так учил ее папа. Уважающий себя человек должен уважительно относиться и к другим. Даже к вот таким… деловым.

– Я Рома. А это Гордей. – Мальчик кивнул на юродивого, и тот смущенно улыбнулся.

Вот теперь, когда с этикетом покончено, можно спросить о главном.

– Где мы? Что это за комната?

– Мы в подземелье. – Рома пожал плечами. – В подземелье под замком. – А это не комната, это камера.

– В каком смысле камера? – Еве хотелось думать, что это такая злая шутка. Детдомовские дети просто решили над ней подшутить. Затащили в подвал и пугают. Вот только она не из пугливых и на глупые шутки не ведется!

Ева встала, покачнулась, но на ногах устояла, решительным шагом подошла к двери, потянула на себя. Дверь не поддалась. Тогда Ева ее толкнула. А потом постучала, сначала вежливо – костяшками пальцев, а потом испуганно – обоими кулаками.

– Эй, откройте! Хватит шутить! Выпустите меня!

Она молотила в дверь кулаками и коленками, глотала злые слезы и кричала до тех пор, пока голос не охрип от крика.

– Бесполезно, – послышалось за спиной. – Мы уже пробовали. Смотри! – Рома показал ей свои сбитые в кровь костяшки пальцев. – Нас никто не слышит.

– Почему? – Она все еще не хотела верить, потому что поверить в такое невозможно! – Почему нас не слышат?

– Потому что это подземелье, я же тебе уже объяснял.

– Меня найдут, – произнесла Ева как можно увереннее. – Нас всех найдут! У меня знаете какой папа? У меня самый лучший папа на свете! И брат крутой! Они нас найдут, а потом найдут и накажут того, кто так глупо пошутил.

Они не ответили, но в глазах Ромки промелькнуло что-то вроде надежды. Конечно! Это у них никого нет, но она, Ева, не детдомовский ребенок! У нее есть семья!

И сразу стало легче. Прошел страх, и боль в голове унялась. Им просто нужно немного подождать, пока придет Евин папа. А пока можно осмотреться.

Осматривать в комнате было особо нечего. Три кровати вдоль каменных стен, парта, торшер и перегородка с фанерной дверкой, отгораживающая от комнаты небольшой закуток. За перегородкой оказалось пустое ведро и наполненный водой таз, в тазу плавал алюминиевый ковшик. А на колченогой табуретке лежало старое вафельное полотенце.

– Это туалет, – сказал из-за фанерной двери Ромка. – И умывальник.

Ева испуганно сжала кулаки. Ей не понадобится ни этот туалет, ни этот умывальник. Ни за что и никогда!

Он понадобился им всем троим. Сначала за перегородку ушел Гордей, потом Ромка. Ева держалась до последнего, но тоже не вытерпела. Папочка, ну где же ты!

Наверное, отец услышал ее мольбы, потому что с той стороны двери послышались шаги. Ева бросилась было на звук, но Ромка не позволил, схватил за руку, толкнул обратно на кровать.

– Это он! – сказал злым и одновременно испуганным шепотом. – Не высовывайся!

А дверь тем временем открылась, впуская в комнату сначала темноту, а потом и высокого человека в белом медицинском халате. Ева уже видела его