меня будешь ты, как сейчас. Милла, я не сожалею ни о чем, – произнес он напряженно, словно еле сдерживал сильнейшее искушение, – только о том, что теперь, когда ты наконец со мной, я вынужден от тебя отказаться.

– Почему? – Этот вопрос подразумевал множество разных вещей.

Почему он должен был от меня отказаться? Почему он сожалел об этом? Почему если все так хорошо, это должно закончиться?

Он приподнял брови – настолько явным было смущение, отразившееся на его лице.

– А разве ты не хочешь со всем этим покончить?

Совсем наоборот, я совершенно не хотела ни покидать эту комнату, ни чтобы он перестал меня касаться. Однако я совершила нечто непростительное, не спросив его, и понятия не имела, как он отреагирует на то, что я распорядилась безопасностью своего будущего, рискнув его собственным.

– Нико, я должна тебе кое-что сказать.

Он прижался лбом к моему лбу у линии роста волос, а рука, к моему блаженству, переместилась на другие части тела.

– Что же?

Он обхватил меня сзади, стиснув руку так, что я ощутила это через полотенце, и навис надо мной, от чего между ног стало жарко.

– Я…

Я была не в состоянии думать, чем закончить фразу. Руки и ноги стали ватными, мысли совсем исчезли, стоило ему подойти ближе и прижать меня к пустому комоду так, что я выгнула спину. Рука, которой я держала полотенце, дрогнула, и оно сползло на дюйм, привлекая его взгляд.

Серые глаза открылись шире.

– За все шесть недель, что мы провели вместе, ты ни словом не обмолвилась, что я тебе нужен. Ни единого комплимента, ни взгляда в мою сторону, ни прикосновения – ты ничем не показала, что хочешь моего внимания. Ты доказала делом, что тебе не все равно, иначе не пошла бы на переговоры с Сабиной и не отправилась бы за мной в дом моей цели. Но, Милла, тебе не нужно заслуживать мое расположение. Если ты меня хочешь, так и скажи.

– Я не знаю, как, – призналась я.

Разве он не видел, как я смотрю на него? Как учащается мое дыхание, как я покрываюсь гусиной кожей, когда он смотрит на мое влажное после ванны тело? Неужели мое прикосновение не выдало страстного желания, не показало ему все ключи к моему сердцу, которое я держала запертым на замок?

– Всего три слова. Просто скажи их – и я твой. – Искусственной рукой он поднял мою руку к своей щеке и поцеловал запястье с внутренней стороны. – Проклятие, я и так твой.

– Что, если этих слов недостаточно?

Он поднял глаза, встретившись со мной взглядом, глядя на меня через капли воды, падавшие в пространство между нами, которое постепенно становилось все меньше.

– Тогда скажи, что достаточно меня, Милла.

– Разумеется, тебя достаточно. – Я говорила уверенно, голосом твердым, как сталь. – Тебя более чем достаточно. Ты…

Мне было трудно сформулировать остальное. Как я могла сказать ему, что хочу его больше, чем могла показать сегодня? Не было ничего, на что я не пошла бы сейчас ради него. Я знала это. Я просто не знала, как выразить все, что я чувствую, простыми словами. Лишь немногие из них могли выразить то, что он стал значить для меня. Казалось, человеческий язык для этой цели вообще не подходит.

– Я – что?

Мой взгляд упал на его обнаженную грудь, которая вздымалась и опадала в сумасшедшем ритме, и на символ-татуировку над его сердцем. Щеки запылали, но я не отводила взгляд и не скрывала, что моя правда делает меня открытой и уязвимой, давая ему возможность отвергнуть, обидеть или посмеяться надо мной.

Риск есть во всех делах, включая сердечные.

– Однажды ты спросил меня, почему я позволяю своим братьям так ужасно со мной обращаться, в то время как тебя без проблем ставлю на место. Да потому что с тобой я чувствую себя в достаточной безопасности для этого. Я знаю, что с тобой я могу говорить, что чувствую, о том, что у меня на душе, и ты никогда не используешь это против меня. С тобой я могу говорить все, что думаю, могу быть собой, как бы уродливо это ни выглядело, и даже если ты злишься, ты не затаишь злобы. Я верю, что ты все еще будешь рядом, что ты не станешь от меня отгораживаться. Ты – тот, с кем мне впервые в жизни безопасно.

– Милла…

– Я не закончила. – Я поднесла палец к его губам, жестом прося помолчать. – С этой безопасностью расширились границы, которые раньше меня сдерживали. В доме ли, где не грозит опасность, в холодном вагоне поезда, да хоть в городской канализации – не важно. Я всегда дома там, где я с тобой. Теперь я изучаю эту новую свободу, которую ты мне дал, и чаще ошибаюсь, чем поступаю правильно. Но я продолжу, если у тебя есть желание меня дождаться. Потому что я хочу ощущать это каждый день. Ты мне очень нужен, Нико.

Он провел костяшками пальцев искусственной руки по моей ключице и остановил руку под ней. Он взял мою руку и прижал ее к рисунку с пересекающимися кругами, там, где кожа была теплой и шелковистой, укрывая тугие мышцы. Рука у него чуть дрожала, когда он заговорил.

– Уже почти десять лет я пытаюсь исправить прошлое, но впервые с тех пор, как потерял семью, я думаю о будущем – с тобой. Я думал, что мое сердце и мысли слишком разбиты, чтобы я мог заботиться о ком-то, что эту брешь в моем существовании могут заполнить только месть и власть. А теперь она заполнена, и мне будет тяжело, когда ты уйдешь. Ты – та, кто нужен мне каждое утро, когда я открываю глаза, все, чего так хочет мое тело, о тебе все мои сны, когда я засыпаю.

– А как же договор? – спросила я, хотя от его слов у меня перехватило дыхание.

– Да ну его на хрен. Я безоглядно влюблен в тебя, Камилла Мерси Маркезе-Аттано. Мне не нужна какая-то бумажка, которая сообщит мне или еще кому-то, что ты носишь мое имя, что с тобой мое сердце и вся моя оставшаяся жизнь. Ты – моя, а я полностью и безоговорочно твой.

Мое сердце неровно застучало от волнения, вожделения и незнакомого прежде страха. Страха, который появляется, когда тебе внезапно есть что терять, когда миру есть что у меня отобрать и что я никогда и ничем не смогу заменить. От этого ощущение его мускулистого тела, улыбка, тронувшая его