ты посчитаешь это ненужным повторением, но напоминаю: об этом деле никому. На службе, в том числе. Этого нет и никогда не было. Если даже спросят, чем занимаешься… Хотя кто у нас спросить может? Ладно, ты понял?

Я только кивнул молча. Если начальник начинает изрекать прописные истины, то либо он в тебе не уверен, либо в себе. Самое лучшее в таких случаях — дождаться окончания процедуры и жить дальше. Так что я только покивал в ответ.

А дом хороший, даже по меркам богатого Марьянао: консьерж внизу, ковер на лестнице, дубовые двери, по две на площадку. Поднялись на второй этаж, и Пиньейро нажал кнопку звонка. «Профессор Эмилио Гольядес», прочитал я на латунной табличке.

Открывший, конечно, мог быть кем угодно, в том числе и профессором. Высокий, лет пятидесяти, сутулый, рыжие волосы с проседью, залысина до самой макушки. Гладко выбрит, очки в черепаховой оправе. Одет в чесучовый костюм, галстук придерживает булавка с могендовидом. Впрочем, крючковатый нос и пухлые губы даже без этого точно указывали на то, что мужик этот — чистокровный еврей.

— Сеньор Лосада? — без тени эмоций спросил он. — Мы вроде не договаривались о встрече.

— Думаю, вам интересно будет и без предварительного согласования, — ответил Барба Роха. — Мы зайдем?

Глава 4

Профессор Эмилио Гольядес, если верить написанному на табличке, держал дверь открытой, словно приглашая войти, но взгляд его оставался отстранённым, почти холодным. В вопросе к Пиньейро прозвучала нотка раздражения — незваные гости явно нарушили привычный распорядок. Мне даже показалось, что он собирался захлопнуть дверь прямо перед нашим носом.

— Мы зайдем? — повторил Барба Роха, и на этот раз в его голосе прозвучало нечто, заставившее хозяина квартиры, пусть и неохотно, отступить вглубь прихожей.

Я следом за Пиньейро прошел мимо профессора, мгновенно преодолев завесу запаха сладковатого табака и какого-то дорогого одеколона. За порогом царила прохлада, приятная после уличного зноя, и лёгкий, чуть затхлый запах. Примерно половину прихожей занимали книжные полки до самого потолка. Даже захоти я поинтересоваться, что написано на корешках, то не смог бы — прошли мимо них мы слишком быстро.

Профессор, не говоря ни слова, кивком указал на открытую дверь справа, и мы проследовали в кабинет.

Окна здесь были зашторены, чтобы солнце не било прямо в комнату и в ней царил уютный полумрак. Книжные шкафы выстроились вдоль всех стен, высокие, тёмные, с поблёскивающими в тусклом свете стёклами. Их полки ломились от книг, многие из которых выглядели довольно древними. Пахло старой бумагой, тем же табаком, и поверх всего витал запах коньяка.

Посреди комнаты стоял массивный стол из тёмного дерева, добрую половину которого занимала стопка бумаг, потеснившая письменный прибор из бронзы, изображавший двух борющихся львов. А посередине, рядом с рюмкой, из которой исходил запах коньяка, лежал бювар из синей кожи с вытисненным на нем гербом Израиля — семисвечником с двумя оливковыми ветвями по бокам.

Этот герб, словно маяк, высветил мою догадку. Пиньейро же что-то говорил о «личной заинтересованности». И тут ещё этот специфический нос у хозяина. Всё сходилось.

— Сеньор профессор, — начал я, чувствуя себя немного неуклюже, ведь только что Пиньейро намекал на конспирацию, а я уже раскрываю свои карты, — вы работаете в посольстве Израиля?

Хозяин квартиры, который всё это время стоял у двери, не входя глубоко в комнату, лишь слегка приподнял бровь.

— А почему вы решили, молодой человек, что я профессор? — поинтересовался он без тени удивления, словно привык к подобным вопросам.

— На табличке написано, — ответил я, кивнув в сторону входной двери.

Он слегка усмехнулся.

— Если на клетке со львом написано «Осел» — не верь глазам своим, — пробормотал он по-русски, и слова эти прозвучали совершенно неожиданно. И тут же перевёл: — Не стоит верить написанному.

Меня так и подмывало спросить, кто же он на самом деле — лев или осёл, но я вовремя сдержался. Ведь я не должен был понять его русскую цитату, выдать свои знания. И к тому же, не стоит раньше времени показывать, что я вообще что-то в русском понимаю. Тем более, с такой недавней встречей с «журналистами».

Хозяин комнаты, заметив, должно быть, мои метания, слегка склонил голову.

— Меня зовут Эфраим Герцог, — произнёс он, его голос стал чуть мягче. — И да, я служу в посольстве Израиля. Но не стоит придавать такое значение табличке. Иногда люди просто не хотят лишнего внимания.

Он посмотрел на Пиньейро, и в их взглядах промелькнуло какое-то, мне пока непонятное, соглашение. Барба Роха слегка кивнул.

— Сеньор Герцог, — начал Пиньейро предельно деловым тоном, — у Луиса есть план. Как я думаю, это может заинтересовать ваше государство. Очень сильно заинтересовать.

Герцог снова перевёл взгляд на меня. Мне стало несколько неуютно. Я почувствовал себя, будто студент на экзамене. Причем принимающий уверен, что отвечающий ни хрена не знает.

— Что же, слушаю вас, — чуть устало сказал он, и, пройдя мимо меня, уселся за стол.

Я сделал глубокий вдох и начал рассказывать. Уже привычную историю о нацистах, разве что выпустив кусок о плюшках для DIER — вряд ли иностранный дипломат сильно переживает о престиже нашей службы. Я старался быть убедительным, эмоциональным, но при этом чётким и лаконичным, следуя инструкциям Пиньейро. Я видел, как меняется выражение лица Герцога. Сначала — лёгкое равнодушие, затем — интерес, а потом — нечто похожее на глубокую задумчивость, граничащую с болью. Я говорил о Менгеле, Эйхмане, о всех тех, кто избежал Нюрнберга, а вместо этого наслаждается свободой, дыша одним воздухом с нами.

Когда я закончил, в комнате повисла тишина. Герцог долго молчал, прикрыв глаза. Его волнение выдавали только пальцы, нервно перебирающие края кожаного бювара.

— А что, новичкам, говорят, везёт, — сказал он наконец тихо, почти шепотом. — Вдруг у вас получится.

Эти слова прозвучали настолько обыденно, почти безразлично, что меня охватило разочарование. Неужели это всё? Он что, не понимает всей важности? Пиньейро молчал, не вмешиваясь. Я не выдержал.

— Ну так какой ваш положительный ответ? — спросил я, пытаясь сдержать прозвучавшую в моём голосе нетерпеливость.

Герцог посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не безразличие, а скорее глубокую усталость.

— Я приглашу нашего специалиста, — ответил он. — Думаю, примерно через две недели вы сможете познакомиться. То, что вам надо — с личной