шептались, шушукались, сидели, развалившись, в креслах и лежали на турецких диванах. Это было их основное занятие…

И разумеется, ублажали себя едой – бабушка Мариам не успевала подавать на стол.

И уборки за ними было столько, что она не разгибаясь мела, заметала, выметала, и хоть бы кто ей помог. Нет, приживалы и нахлебники лишь приподнимались вместе с креслом, чтобы она дотянулась веником до свалявшейся под ними комковатой пыли, кожуры от мандаринов и вишневых косточек.

Конечно, бабушка Мариам мечтала о домработнице, хотя с ее придирчивым нравом не каждая могла ей угодить. С тремя домработницами пришлось расстаться: они не выдержали испытания. Вместо того чтобы гнуться при мойке полов, наматывали тряпку на швабру и размахивали ею во все стороны. Разве это мытье? Смех!

И вот муж сообщает ей, что приведет в дом не домработницу, а домработника и к тому же бывшего монаха из закрывающегося (по Божьему соизволению и решению властей) монастыря.

– Да ты с ума сошел. Мало мне своих бездельников, так ты чужого в дом приводишь. Что мне с ним делать?

– Этот тебя не подведет.

– Где мы его поселим? Все комнаты у нас заняты.

– В кладовке.

– Там и окон нет, и повернуться негде. На полках – банки с инжирным вареньем, в мешках – курага, изюм, грибы сушеные. – Бабушка Мариам загибала пальцы, перечисляя хранившиеся в кладовой припасы, но один палец – указательный – загибать не стала, словно он указывал на что-то требующее особого внимания, приглушенного шепота и опасливого взгляда по сторонам. – К тому же… к тому же у тебя там портрет Деникина спрятан, воевавшего на Кавказе.

– О Деникине молчи. Никому ни слова.

– Не дурей тебя. А если твой монах в погреб провалится? Ведь ты погреб там вырыл. Сколько кубов земли мы на носилках перетаскали. Аль забыл?

– Не провалится. Он ловкий и увертливый. И вообще неприхотливый – у костра привык спать, дитя Великой степи. Зовут по-нашему Василий. А монахи его Кротиным Бесом прозвали.

– Даром что Бес. А если он за свою религию агитировать начнет?

– Тебя, что ль, агитировать? Да ты сама кого хочешь на агитку возьмешь…

– В кладовке моя икона висит – последняя у меня осталась… – Бабушка Мариам пригорюнилась и вздохнула.

– Что тебе икона! Ну и пусть себе висит. Тебе, безбожнице, она не нужна, а монаху – не помеха.

– Я не безбожница, а идейная. Он не фанатик, твой монах?

– Тю-ю, баба глупая! – напустился на жену дед. – Он же садовник. В земле копаться любит. За садом ухаживать привык.

– А то садовник не может быть фанатиком, – задумчиво произнесла она, но так тихо, чтобы он не услышал, а если и услышал, то не стал бы с ней спорить.

VI

Монах Василий переселился к деду со своими пожитками, уложенными в потертый баул, какие у нас носят доктора и священники, коих приглашают на требы.

В кладовке он расположился так, словно ему было совершенно все равно – кладовка это или апартаменты из пяти комнат. Вбил пару гвоздей и развесил на них одежонку, причем особо теплой – на зиму – среди одежд не было: так, одна кофтенка, да и то, похоже, бабья.

Принес откуда-то старый цибик – ящик из-под чая – и приспособил под столик. А лежанку себе и устраивать не стал, чем несколько смутил и озадачил деда Мелитона. Тот после кальяна, дурманящего сладким чадом голову, больше всего любил все, что относилось ко сну, – спальные залежности, как он их называл (все, на чем можно залечь): кровать с никелированными шариками, коврик с оленями на стене, пуховые перины, одеяла и подушки.

Поэтому дед не удержался и резонно осведомился (спросил не без подначки):

– А спать-то на чем будешь? Не торчком же всю ночь стоять.

Кротиный Бес тотчас нашелся:

– Я на пол сяду, к стене спиной прислонюсь и сосну чуток. Кровать мне не нужна. Не привык я на кроватях нежиться. Не барин. К тому же на мягкой кровати если не Страшный суд, то курултай уж точно проспишь.

Дед про курултай что-то не очень понял. Поэтому высказался о другом:

– Ишь ты, к стеночке он прислонится… Ну, смотри… Чтоб порядок был. – Но все-таки не удержался и спросил: – А курултай этот твой что такое?

– Курултай и есть порядок.

– Вот я и говорю…

– Будет, будет тебе порядок, как в доблестных войсках Деникина.

Дед Мелитон насторожился, носом повел, словно учуяв запах гари. Учинил дознание:

– А что это ты Деникина вспомнил? Может быть, чего заметил?

– Так… к слову пришлось.

– Смотри у меня. Не балуй.

Кротиный Бес ответил в рифму:

– Кому не балуй,

А кому – валуй.

– Что еще за валуи приплел?

Тут он и вовсе зачастил по-скоморошьи:

– А такие валуи,

Что любил король Луи.

– Ишь ты. где такого нахватался?

– По дорогам поскитался —

Вот тебе и нахватался.

– Бродяга, значит… – пришел к заключению дед Мелитон.

Кротиный Бес (на то он и бес) не унимался:

– У кого в башке бодяга,

Для того и столб – бродяга.

– Ну хватит мне тут вирши сочинять. Устраивайся и берись за дело. Негоже моей старухе одной спину гнуть, – сказал дед Мелитон, покидая кладовку с кольнувшим его неприятным подозрением: уж не засланный ли казачок этот монах, раз он про Деникина-то сдуру сболтнул?

А может, и не сдуру, а, наоборот, от большого ума…

Во всяком случае, дед Мелитон выждал момент и портрет Деникина из кладовки осторожно извлек, перепрятал в другое – более надежное – место.

На том и успокоился.

VII

Подозрение деда, едва зародившись, тотчас и отпало, и он как опытный счетовод провел его по ведомости, которую на своем тайном бухгалтерском языке так и называл: пустые страхи. Много раз его эта ведомость спасала – спасала в самых, казалось бы, безнадежных случаях, когда ревизоры рвали его, как охотничьи псы истерзанного медведя.

Ведомость помогала не терять самообладания, не поддаться панике, не наделать сгоряча всяких глупостей и непоправимых ошибок. А это означало: сберечь финансовые ресурсы, вывести их из-под удара, перенаправить этот удар на ложные цели, на денежный мусор, на щебенку, на мелочовку.

Крупные же суммы заложить в тайники и схроны. Замаскировать, забросать хворостом и сухими листьями. И – никаких следов, кроме волчьих и медвежьих. Так это выглядело по всем ведомостям – в том числе и по самой