Глаза Тиамат сузились – она почувствовала тошнотворный, леденящий ужас, поразивший его, как удар. Но она лишь улыбнулась:

– Один уродлив, другой стар. Ты молод, Хью Маклин, и ты не уродлив.

Ее лицо было прекрасным, соблазнительным, страстным, с губами, которые предназначались только ему одному.

– Сними свой шлем. Останься со мной – и люби меня.

Роос протянул свою морщинистую от воды, дряблую руку, прикоснулся к ее маленькой ступне и прижался к ней лбом.

Маклин отдернул руки от шлема и схватился за систрум, и золотая рукоять, казалось, обожгла ему руку.

Он увидел ужасный гнев, вспыхнувший на лице Тиамат.

Он увидел, как находившиеся в ожидании ряды ее людей перемешались в хаосе, в движении, в атаке.

Он почувствовал, как страх, что был сильнее страха смерти, пронесся волной по морю, и вся вселенная наполнилась мчащимися серебряными телами, словно звездным дождем.

Он почувствовал, что падает под напором атакующих, но систрум все еще был у него в руке и он потряс им, а из-за удара при падении систрум прозвенел еще громче.

Больше сердцем, чем слухом, Маклин услышал, как первый, пронзительный звон систрума перерос в ужасный, сокрушающий меч звуковой вибрации.

Звук может ошеломить, звук может поразить нервные центры. И этот ужасный, пронизывающий звук может оглушить их до паралича.

Ему показалось, что весь поток живых существ, мчавшийся на него, был мгновенно поражен и заморожен этой грозной, пронизывающей нотой, которая поразила и оглушила их более чувствительные мозги. Ему показалось, что замерла вся жизнь – и в воде и на земле.

Страшный голос Мардукова систрума повелел, и мир покорился, и Хью Маклин опустился на колени на дно моря, ослепленный слезами, потрясая скипетром, сотворенного из золота, хрусталя и живой смерти.

Через некоторое время он выронил систрум, лег и тоже замер.

ХЬЮ МАКЛИН поднялся и выпрямился на морском дне, словно старый и сломленный человек. Он поднял с песка скипетр Мардука и засунул его снова за пояс, а затем взглянул на то, что он совершил.

Хрустальные башни стояли, как и прежде, но купола у них треснули и раскололись от вибрирующего голоса систрума. Рыбы разбежались во все стороны. А на песке, между разрушенными башнями, спали люди Тиамат.

Во всем городе двигались только два существа – Роос и Торп, у которых структура человеческого тела, как и у Маклина, была слишком груба, чтобы их могла парализовать едва ощутимая вибрация. Они сидели, скорчившись на песке, как два плачущих ребенка, и не сводили глаз с Тиамат.

Хью Маклин взял на руки ее прекрасное тело. Сейчас ее глаза были закрыты. Больше никаких воспоминаний, никакого сияния, никакого смеха. Замерла вся чудесная ловкость и грация ее тела, вся жизнь и радость. Маклин перестал плакать. То, что он переживал в своем сердце, было слишком глубоко для слез.

Он направился к утесу, где ждал сверкающий дворец. Торп и голландец последовали за ним. Они взывали к Тиамат и не могли ничего понять.

Хью Маклин поднялся по опасной тропинке вверх по черной скале к карнизу, неся на руках спящую Тиамат. Он вошел во дворец.

Вверх по безмолвным сверкающим залам, медленно, тяжело, печально. Вверх мимо сводчатых покоев, где створки огромных золотых дверей стояли распахнутыми, шевелясь в такт величественному дыханию моря. Наверх, на самую высокую башню, и тишина была глубже смерти.

Когда он вошел в комнату Тиамат, то увидел, что рыбы уже возвращаются, проскальзывая как тени, в комнату.

Он осторожно уложил Тиамат на ложе, распрямив ее конечности, чтобы ей было удобнее, и откинул темные волосы с ее лица. Роос и Торп подползли к изножью ложа и опустились там на колени, и Маклин знал, что они будут ждать так, если понадобится даже до конца времен, пока не проснется Тиамат.

Он склонился над ней, желая поцеловать ее губы, и слезы медленно покатились по стеклу его шлема, затуманивая стекло.

В самый последний момент она обратилась к нему, очень тихо, потому что ее разум все еще был оглушен. Она произнесла его имя, и певучая, хрустально чистая мелодия ее голоса была далекой и бесконечно печальной.

– Ты вернешься, Хью Маклин.

Маклин закрыл глаза. Он произнес:

– Я люблю тебя, Тиамат. Но я не вернусь.

Он повернулся и вышел из комнаты. У двери он остановился, оглянулся – всего один раз – и увидел, что то огромное извивающееся существо из глубин снова обвилось вокруг неподвижной фигуры красавицы, а его голова снова покоится на ее плече.

Роос и Торп неподвижно сидели на корточках у ног Тиамат, и он знал, что они никогда не сдвинутся с места.

Он пошел прочь от дворца, вниз к хрустальному городу, и звенящее эхо ее голоса все еще преследовало его:

«Ты вернешься». «Ты вернешься».

Его охватила ужасная слабость. Дно океана было темным, пустым и очень холодным.

Он знал, что земля, когда он до нее доберется, будет ничуть не лучше. Он знал, что ему невыносимо будет жить там, где он не сможет слышать шум моря, и в то же время знал, что звук каждой разбивающейся волны снова разобьет его сердце.

– Ты вернешься, Хью Маклин.

– Может быть, Тиамат, – прошептал он. – Может быть, когда-нибудь я так и сделаю.