Скоро все хорошие тайники пораскрывали; белые лишились всякой надежды выиграть. Некоторые старшие мальчики, которые ненавидели проигрывать, всякий раз объявляли себя красными, а девочки, стараясь быть хорошими, соглашались быть белыми и говорили, что им все равно, кто выиграет. Авроре было не все равно, но она как маленькая не могла спорить с Лидой и другими большими девочками. Андрей, не самый большой из старших мальчиков, но самый бешеный, взял на себя обязанность каждый раз говорить всем, как будут играть. Некоторое время Дон притворялась, будто ей по-прежнему нравится игра, но когда все ее тайники узнали, а большие мальчики стали очень громко хвастаться победой, она заплакала. Старшие девочки начали ругаться с мальчиками. Учителя вышли выяснить, в чем дело. Они велели Андрею признать свою вину перед товарищами. Андрей оттарабанил извинения, глядя в небо, а потом ушел, ругаясь на ходу. Он злился на Лиду, а Лида – на него, и Дон думала, теперь они враги навсегда. Однако они постоянно друг на друга смотрели, Андрей – собачьими глазами, а Лида как будто не замечала, но вечно поглядывала на Андрея украдкой, когда тот бегал или играл и не мог видеть, что она на него смотрит.

Вероника отправилась на вокзал и вернулась с высокой тощей старухой в длинном черном платье, как на старой фотографии. Это была тетя. Она приехала из тех мест, откуда Вероника, с востока. У нее была только одна маленькая сумка и одно платье. Она приехала смотреть «Штурм Зимнего дворца». Другим женщинам в коммуналке не понравились ее платье и ее манеры – и то и другое было очень старомодное, – а еще что она носила крестик, и как выговаривала слова, как готовила и как от нее пахло.

На следующий день был штурм. Погода выдалась сырая, но не очень холодная. Они уложили в корзины селедочные консервы, буханки черного хлеба и водку. Вечером все пошли к Зимнему дворцу и быстро затерялись в потоке людей. Дон никогда не видела такой толпы. Некоторые маршировали группами под красными знаменами.

Вышли на площадь перед Зимним дворцом – самым большим зданием, какое ей пока доводилось видеть. По дальнюю сторону от дворца текла река. Вместо того, чтобы идти туда, где собиралась вся толпа, папа в обход дворца повел Дон к набережной. Здесь стоял большой корабль, выкрашенный белой краской и ярко освещенный прожекторами на дворцовой крыше. На носу корабля было написано Аврорино имя. Она пришла в полный восторг и долго стояла не отводя глаз, а папа смотрел все это время только на нее. Потом он сказал, что надо вернуться на площадь, иначе все хорошие места займут. По дороге он рассказывал, как однажды крестьяне в Массачусетсе сделали выстрел, который услышали во всем мире, и это стало призывом бороться с империалистами, и как чуть позже рабочие в Париже взяли штурмом дворец, полный аристократов, а здесь в Петрограде выстрел и штурм случились в одну ночь, и они сейчас это увидят. И поэтому ее имя Аврора, а не Дон.

Все, кто пришел смотреть штурм, стояли двумя толпами за протянутыми веревками. Между толпами оставался проход, а в центре прохода высилась колонна, старый памятник; под ней выстроили помост, от которого во все стороны расходились телеграфные провода – к двум большим сценам в одном конце прохода, к Зимнему дворцу в противоположном конце и к площадкам по углам площади – там тысячи людей готовили к штурму грузовики, лошадей и артиллерию. Дон знала, что где-то там Вероника. Папа сказал, что на помосте режиссер – глядит во все стороны и по телеграфу командует, что кому делать. Авроре хотелось увидеть режиссера, но он был укрыт от дождя навесом, отгорожен от ветра брезентом и от холода – стеклянной кабинкой; только горящий кончик его сигареты различался в темноте.

Долгое время все просто стояли и дивились на две сцены – одну белую, другую красную, – соединенные перекинутым через проход мостом. Белая была из плит разного размера, вроде свадебного торта, красная походила на промышленный город с фабриками и высоким шпилем. Из-под моста доносились нестройные звуки, и когда папа посадил Аврору на плечи, та увидела, что между сценами теснятся музыканты, все в черном и белом. Они настраивали инструменты, отливающие медью и полированным деревом.

Видимо, по телеграфным проводам пришел какой-то сигнал, ибо внезапно стало темно. «Авария!» – пошутил кто-то, и несколько человек рассмеялись, но остальные сердито на них зашикали. И тут в стороне реки громко бабахнуло. «Аврора!» – воскликнул папа, и несколько мгновений весь Петроград повторял то же слово.

Под аркой моста между сценами возник круг яркого света. Посередине круга стоял человек в длинном черном пиджаке. Взмахом палочки он призвал музыкантов к вниманию, и они заиграли громкую музыку. Прожекторы осветили белую сцену, на которой оказалось множество людей в чудной одежде: меха и драгоценности, армейская форма, цилиндры. Все аплодировали человеку, которого толпа встретила шиканьем и свистом.

– Керенский, – объяснил папа.

– Всамделишный? – спросила Аврора, внезапно ощутив себя на его плечах открытой и беззащитной, но тут же почувствовала, как он мотнул головой.

– Актер, – сказал папа.

Невсамделишный Керенский стал говорить речь. Никто не мог ее слышать, но он делал всякие нелепые движения, из-за которых выглядел очень глупо, и разодетым людям на белой сцене он очень нравился, но толпа на площади только смеялась, и Аврора чувствовала себя дурочкой, что испугалась такого шута.

Прожекторы осветили красную сцену. Рабочие энергичным шагом выходили с фабрик.

– Видно, что танцоры, – сказал папа по-английски.

Некоторые принялись в такт музыке стучать по наковальням. В скрещенных прожекторных лучах поднялся красный флаг, и другие рабочие собрались вокруг него, как замерзшие люди у костра. Мелодия изменилась, Аврора узнала песню, которую каждый день пели в школе, – «Интернационал». Она становилась громче, прожекторы светили ярче и ярче, и скоро уже пели все, даже толпа. Вышел Ленин, и все так его приветствовали, что представление на несколько минут остановилось. Он обратился к рабочим, а те взяли алые красногвардейские знамена и стали величаво махать ими в свете прожекторов. Они прошли по мосту и сразились с белыми на арке над оркестром. Белая армия была разом устрашающей и комической: она состояла из казаков, Дикой дивизии, немцев в касках с пиками на макушке и женских батальонов смерти. Керенский продолжал говорить, убеждая аристократов не обращать внимания на красногвардейцев, но тут красногвардейцы выстрелили из ружей, и все белые разбежались, уволакивая мешки с