был действительно хорош, с большим садом и даже беседкой. Но что это? Возле этой беседки промелькнула какая-то тень. Тамара насторожилась и пошла посмотреть — что там такое. Но не успела она пройти и несколько шагов, как грубые и сильные мужские руки зажали ей рот и повалили на землю. Сверху кто-то навалился тяжелый, хрипящий и вонючий, но девушка не могла пошевелить даже пальцем.

В это время она боялась только одного: как бы этот вонючий боров не раздавил ее будущего сына, ведь она давно уже была беременна.

Дальше все было как во сне: крики, допросы, этап в Баку; опять крики и допросы; потом изъятие хабара, которого она в сущности и не видела. Потом прощание с любимым мужем, но опять на расстоянии. Теперь она очень четко угадывала его мысли, но помочь ему ничем не могла. Сколько прошло времени: день? месяц? год?

Нет, года точно еще не прошло, иначе она давно бы уже родила. Но то, что уже сегодня Беса этапируют в Москву, знала точно. Поэтому он с ней прощался. На расстоянии. И не только прощался, а внушал: найди Тамразянчика, скажи, что он брошь со стразом у меня брал, пусть знает — вернуть надо, если в ментовке поверят — тогда оборвусь...

Побег? Из МУРа не убежишь. Но недаром же сами менты ее морганического мужа Котовским прозвали! Надо пробовать. Терять нечего, а Люцифер должен помочь, на то он и ангел.

Как все это будет Бес обыгрывать, Тамара еще не знала. Но нашла-таки Тамразянчика и рассказала ему о телепатической маляве. Тамразянчик не поверил, но возражать не стал — зачем впереди паровоза бежать, теряя тапочки?

Будет день — будет пища.

Но прошел день, за ним другой. Ничего не изменялось и не двигалось. Тамара уже начала сомневаться в подаренной ей бабой Цилей способности общаться на расстоянии. Если бы все так просто было, то менты никогда бы Беса не вычислили!

4

Анатолия Беца поместили в МУРе в ИВС — так называлась маленькая тюрьма прямо при Управлении на Петровке, 38.

На допросах при дознании он упрямо просил сделать ему очную ставку с потерпевшей, ибо, как утверждал он, никогда не знал, чью квартиру собрался ограбить. Ведь он же не москвич! Откуда-де было знать, кто где живет?

Очную ставку все равно пришлось бы делать. Поэтому Боря Хусаинов созвонился с Людмилой Ильиничной и попросил провести очную ставку прямо у нее в квартире, с выездом и обследованием места преступления.

Толстая не возражала. Только попросила приехать вместе со всеми Алексея Сухарева. Дело в том, что она его самого давно не видела и хотела просто поблагодарить за возвращенные вещи.

Сухарев не возражал, тем более Людмила Ильинична была удивительно доброй, чуткой и вежливой женщиной, что просьбам такой просто трудно отказать. К тому же интересно было, как сам преступник станет смотреть в глаза ограбленной им женщине.

В общем, их «свидание» состоялось, если так можно выразиться литературным языком. Причем с небольшой долей театрального эффекта со стороны Анатолия Беца. Он вдруг упал на колени перед Людмилой Ильиничной, принялся бить себя кулаком в грудь, рвать рубаху и чуть не пустил настоящую слезу для вящей убедительности.

— Людмила Ильинична! — взывал он. — Вы такая красивая и добрая женщина! Разве решился бы я на такой гадкий проступок, зная, что лезу не просто в квартиру какого-то бизнесмена, наворовавшего денег, а самого известного и самого уважаемого советского писателя! Я ведь все его книги почти наизусть помню. Читал и «Аэлиту», и «Гиперболоид инженера Гарина»!

— А «Приключения Буратино» читал? — не выдержал Сухарев.

— Еще бы! — ничуть не смутился бандит. — Книги Алексея Николаевича делают нас чище, добрее и отзывчивее.

— Жалко, что не всех, — не утерпел Сухарев.

— Скажите им, Людмила Ильинична! — Бес указал пальцем в сторону сыскаря. — Скажите им, разве я даже здесь, в вашей квартире, в момент ограбления обращался с вами плохо?

— Нет, не плохо, — подтвердила хозяйка. — Он после того как привязал мои руки к подлокотникам кресла, пытался даже сделать мне массаж плеч.

— Вот видите? — он снова обратился к Сухареву. — Вот видите! Я обязан все до последней копейки, до последней нитки вернуть вам, поскольку таких людей обижать ни в коем случае нельзя.

— Спасибо, мне уже все вернули наши муровцы, — растрогалась Людмила Ильинична.

— Как же так? Быть этого не может! Потому что я одну из ваших довольно дорогих брошей уступил по дешевке одному своему знакомому из Баку, — взъерепенился Бес. — Вы, наверное, просто забыли. Но когда посмотрите какую драгоценность я вам вернул, то спасибо скажете. А уважаемые опера, может быть, за меня слово в суде замолвят. Что же здесь плохого?

— Ничего, — смутилась хозяйка. — Только я правда никакой брошки не помню, хотя, может быть, что-то и забыла. Я ведь уже не так молода.

— Конечно, забыла! — настаивал на своем Бес. — Когда увидите — сразу все вспомните.

Надо сказать, муровцы замяли бы этот театр одного актера и предоставили бы все блага пользования брошью со стразом в три карата неизвестному скупщику. Но среди оперативников на очной ставке присутствовали представители московской прокуратуры по особо важным делам, которые кусали себе локти, потому что не им удалось поймать преступника, а значит, по лишней звезде на погоны тоже не им обломится.

Такая жаба может задушить кого угодно. Так и оказалось. В этот же день начальнику МУРа Олегу Ёркину был звонок от многоуважаемого Шпеера, следователя по особо важным делам московской прокуратуры. Тот вполне серьезно начал возмущаться о ведении следствия оперативниками, мол, именно поэтому дело заходит в тупик. И для окончательного решения вопроса муровцам следует этапировать Анатолия Беца назад в Баку, чтобы тот вывел на нынешнего подпольного владельца трехкаратного бриллианта.

Самое интересное, что выполнить это безумное предприятие выпало опять же Сухареву. Тот, конечно же, наотрез отказался, вплоть до подачи заявления о досрочной отставке. Начальник на это, разумеется, не пошел, а просто назначил другого. Вызвали Бориса Хусаинова: так, мол, и так. Выручай Управление!

Надо сказать, что просьба начальника для Хусаинова была все равно что приказ. Вот он и согласился.

В коридоре Управления встретил его Сухарев, узнал, что на следующий день Хусаинов этапирует Беса обратно в Баку, выругался в сердцах и сказал только:

— Боря, знаешь ли ты, что едешь на гибель или же вечный позор? Уйдет Бес, как есть уйдет! Такого вообще противозаконно из тюрьмы отпускать, он социально опасен!

— Догадываюсь, Алеша, да ничего поделать не могу, — пожал плечами Хусаинов. —