– Ох! Люди добрые! – заголосила бабка Витька. – Пропадем мы. – Она отвесила внуку подзатыльник. Тот схватился за ушибленное место. – Сама его, паразита, накажу, чтоб впредь неповадно было. Выпорю так, что месяц на животе спать будет. Только не выгоняйте!

Она заглядывала в глаза своих спутников, но ни у кого не нашла сочувствия.

А Витёк забился в угол и злобно поглядывал на пассажиров.

15

– Знаешь, Паша, – остановив у сына кровь и промыв ссадины на его лице, сказала Елена, – только дикари выясняют отношения с помощью кулаков.

Пашка сидел молча.

– Воспитанные люди должны уметь отстаивать свою правоту, не прибегая к насилию. А драться и орать во всю глотку – на это ума много не надо.

Сын продолжал молчать.

– Поэтому я очень надеюсь, что ты распустил руки в первый и в последний раз. Ты понял меня?

– Понял! – ответил Пашка. – Мало я надавал этому гаду. Надо было ему все зубы пересчитать.

Часа через два поезд остановился на каком-то полустанке. Дед распахнул дверь и сделал приглашающий жест: освобождайте помещение! Проходя мимо Пашки, Витёк сквозь зубы плюнул ему под ноги. А Мишка, выскочив на платформу, смотрел вслед Витьку и его бабушке до тех пор, пока они не скрылись из виду.

16

Эшелон продолжал свой путь на восток.

Через семь недель – бесконечно долгих, голодных и холодных – Елена Константиновна с сыном доехали из Москвы до Свердловска. Тут было уже около двадцати градусов мороза. Прибыли они утром 12 декабря. Отсюда уже и до Далматова – рукой подать. Только сначала нужно было дождаться поезда, в котором нашлось бы для них место: поезда шли переполненные.

Елисеевы со своими вещами покинули вагон. Пашка нес чемодан и вещмешок; Елена – остальное небогатое их имущество, увязанное в узел. Однако прошли они по платформе метров пятьдесят – не больше – и остановились: у рупора радиоприемника столпилось много народа. Как раз начали передавать ежедневную сводку Совинформбюро. Голос Юрия Левитана звучал торжественно, радостно – совсем не так, как в те дни, когда он объявлял об отступлении наших войск и оставленных городах:

«Внимание! Говорит Москва! В последний час!

Провал немецкого плана окружения и взятия Москвы.

С шестнадцатого ноября тысяча девятьсот сорок первого года германские войска, развернув против Западного фронта тринадцать танковых, тридцать три пехотных и пять мотопехотных дивизий, начали второе генеральное наступление на Москву.

Противник имел целью путем охвата и одновременного глубокого обхода флангов фронта выйти нам в тыл, окружить и занять Москву».

Люди слушали сводку с огромным вниманием, боясь пропустить хоть одно слово.

«Шестого декабря войска нашего Западного фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление против его ударных фланговых группировок. В результате начатого наступления обе эти группировки разбиты и поспешно отходят, бросая технику, вооружение и неся огромные потери.

После перехода в наступление, с шестого по десятое декабря, частями наших войск занято и освобождено от немцев свыше четырехсот населенных пунктов.

Теперь уже несомненно, что хвастливый план окружения и взятия Москвы провалился с треском…»

Когда диктор произнес последнюю фразу, все, кто стоял у громкоговорителя, бросились обнимать друг друга. Кричали «ура». Какого-то военного подбрасывали вверх, кто-то не мог сдержать слезы.

Это была такая радость, такая победа! Первая огромная победа с начала войны.

После того как эмоции улеглись, Пашка задал маме неудобный вопрос:

– Мам, а зачем тогда мы сюда приехали? Надька-то, выходит, хитрее и умнее нас оказалась. Сидит себе сейчас в Москве и в ус не дует. Немцев-то тю-тю – погнали!

– Паша, ну что ты такое говоришь?! – после короткого замешательства ответила Елена. – Мы едем к нашим родным, к дедушке Ване и бабушке Глаше. Им сейчас очень трудно. Понимаешь, им нужна помощь!

Подошли Мишка Матвеев и его мать со Славиком на руках.

– Слышал? – спросил приятеля Пашка.

– Еще бы! Погоним теперь фрицев. – Мишка на мгновение замешкался. – Вот что, Пашка. Нам придется здесь попрощаться. Дальше не поедем. Мама сказала, пойдем в эвакопункт – узнаем, куда нас распределят.

Пашка сбросил с плеч вещмешок, достал тетрадку и, написав простым карандашом свой адрес в Юровке, протянул листок другу.

– Ну, бывай! – Мишка засунул листочек с адресом в карман.

– Удачи вам! Смотри адрес не потеряй! И пиши почаще!

– Напишу сразу, как устроимся, – пообещал Мишка.

Вышел из вагона и Дед. Он вынул из кармана ватника зажигалку, которую обнаружил при обыске у Витька.

– Держи на память. – Он протянул ее Пашке. – Пригодится. Вещь отличная. Бензин, правда, почти весь вышел, но это беда поправимая. Прости, что, не разобравшись, чуть из вагона тебя с матерью не ссадил. Вот бы делов наделал! – Он помолчал. – И молодец, что девоньке той свои варежки отдал, по-мужски поступил. А ее рукавички возьми! – Дед протянул Пашке Любины варежки. – Вдруг доведется с ней еще встретиться, отдашь. – Он пожал Пашке руку. – Не поминай меня лихом. – Напоследок махнул рукой и направился к зданию вокзала.

А Елисеевы остались стоять на платформе.

17

Там же, в Свердловске, произошел один случай, который Елена и Пашка запомнили навсегда.

Может быть, мальчишка тот поскользнулся на железнодорожной платформе, может, кто-то его случайно толкнул – все шли с баулами и чемоданами, – но только парень этот, лет десяти, упал на пути и сильно ударился. Ужас был в том, что к станции на всех парах приближался воинский эшелон, который, видимо, следовал через Свердловск без остановок. Народ ахнул. Люди в оцепенении смотрели то на парнишку, который никак не мог подняться на ноги, то на приближающийся состав.

Машинист эшелона ничего не мог сделать: остановить шедший на большой скорости, тяжело груженный танками и пушками состав было невозможно.

И тут на рельсы спрыгнул молоденький – лет двадцати – солдат. Рядовой. Спрыгнул, когда до поезда оставалось не больше двухсот метров, схватил мальчонку и буквально забросил на платформу, где его подхватили пассажиры и стали приводить в чувство.

Сам же солдат выбраться не успел. По тому месту, где он только что стоял, уже шли, грохоча, вагоны с военной техникой.

Все напряженно ждали.

А поезд шел невыносимо долго. Все шел и шел, и, казалось, не было ему конца.

Но вот прогрохотал последний вагон. Люди, толкаясь, бросились к краю платформы, стараясь разглядеть: что же там, внизу?

Солдат лежал ничком между рельсами, вжавшись в дорожную щебенку, и не шевелился. Крови видно не было. Два офицера – майор и лейтенант – спрыгнули на железнодорожное полотно, перевернули солдата на спину.