в засаду попали, — сказал он, и голос его стал тише. — На Каменном ручье. Южане подкараулили нас в камышах. Воевода наш, Олег Светозарович, крикнул: «Держать строй!» — и побежал вперёд. Я за ним. А стрела… — он запнулся, провёл рукой по левому боку, где под рубахой прятался белый рубец. — Одна стрела прилетела. Хорошо, что навылет, да лекарь попался умелый.

Она слушала, не дыша. Пальцы её, лежавшие на коленях, сжались в кулачки, побелели костяшки.

— А тот воевода? — спросила она чуть слышно. — Выжил?

— Выжил, — улыбнулся Данияр. — Ему щит подставили вовремя. Теперь он при князе, воеводой ходит. Стар уже, но крепкий.

Они проговорили до темноты. О чём только не переговорили — о звёздах, о травах, о том, какие яблоки слаще, а какие — кислее. Она рассказывала про мать, про то, как та учит её собирать коренья и сушить цветы, чтобы зимой от хвори лечиться. Данияр слушал и удивлялся — откуда в ней столько знаний? Она же совсем девчонка, а говорит как старая знахарка.

— Ты прямо как ведунья, — вырвалось у него.

Она нахмурилась, насторожилась.

— Не говори так. У нас в деревне одну ведуньей назвали — так сожгли потом. Говорят за порчу.

— Прости, — сказал он быстро. — Я не хотел.

Она кивнула, оттаяла. Сорвала травинку, задумчиво пожевала. Данияр смотрел, как её губы касаются стебля, и от этого зрелища у него пересохло в горле.

— Матушка говорит, знание — это сила. Но знание — это и опасность. Потому учит меня потихоньку, чтобы никто не видел.

— А я никому не скажу, — пообещал Данияр.

Она посмотрела на него долгим взглядом. В темноте уже нельзя было разглядеть цвет её глаз, но он чувствовал этот взгляд на себе — тёплый, доверчивый.

— Ой, матушка! — вдруг вскрикнула она, вскакивая. — Заругает ведь!

Данияр тоже вскочил, едва не споткнувшись о корзину.

— Завтра придёшь?

Она замерла. В темноте её лица было не разглядеть, но он слышал её дыхание — частое, сбивчивое.

— Приду, — сказала она чуть слышно и нырнула в кусты.

Данияр остался один. Где-то в бараках лаяли собаки, пахло дымом и вечерней сыростью. Он долго сидел под рябиной, глядя на звёзды, что зажигались одна за другой в тёмном небе, и улыбался в темноте, как дурак. Потом нащупал в траве обронённый ею ромашковый цветок, поднёс к лицу — пахло солнцем и ею.

* * * * *

На следующий день они пошли к реке.

Параскея сама предложила туда пойти — сказала, что там тише и никто из баб не ходит. Данияр пришёл первым, выбрал место на обрыве, где трава была помягче и откуда открывался вид на широкую излучину Свияги. Сидел, смотрел на воду, что текла неторопливо, сверкая на солнце, и думал о том, что с ним творится что-то неладное. Он, видавший виды воин, двадцати трёх лет от роду, дрожал, как мальчишка, перед встречей с девчонкой-сезонницей.

Внизу, у самой воды, кувшинки раскрыли свои жёлтые сердца, над ними кружили стрекозы — синие, зелёные, с прозрачными крыльями. На том берегу паслись козы, и мальчишка-пастух сидел в тени ракиты, лениво перебирая дудку. Всё было мирно, спокойно, по-летнему неспешно. И только у Данияра внутри всё кипело.

Она появилась из-за кустов неслышно, как всегда, — босиком, подол приподнят, чтобы не замочить в росе. Волосы сегодня были заплетены в тугую косу, но рыжие пряди всё равно выбивались и падали на лицо, на шею. Она была такая… живая. Настоящая. И от этого у него захватывало дух.

— Тут рыбы много, — сказала она, садясь поодаль на траву. — Мы с матушкой иногда удим. На уху.

— А меня возьмёте? — спросил Данияр.

Она покосилась на него — серьёзно, изучающе.

— А ты умеешь?

— Не пробовал, — признался он. — Но научусь.

Она хмыкнула, но в уголках губ снова дрогнула улыбка.

— Господское дело — рыбу удить? — спросила она, передразнивая его вчерашнее.

— А что, нельзя? — он поддел её тем же тоном.

Она рассмеялась — впервые при нём. Смех у неё оказался звонкий, колокольчиком, и Данияр почувствовал, как у него внутри что-то переворачивается и тает. Он смотрел, как она смеётся, запрокинув голову, как солнце играет в её волосах, и думал: как же так? Откуда в этой бедной, забитой жизни столько света?

Они проговорили весь день.

* * * * *

На третий день они пошли к ручью, что бежал по дну оврага.

Место было глухое, заросшее ивняком и ольхой. Сюда даже бабы не заглядывали — боялись, говорили, что тут нечисто. Пахло сыростью, мокрым мхом, чем-то сладковатым и терпким. Данияр продирался сквозь заросли, раздвигая ветки, и всё оглядывался на Параскею — она шла за ним легко, уверенно, будто знала каждую тропку, каждый корень.

— Чепуха всё это, — сказала она, когда Данияр спросил про нечисть. — Нечисть — она в людях бывает, а не в оврагах.

Он посмотрел на неё с уважением. Смелая. Не то что городские девицы — те от каждого шороха визжат. А эта идёт по оврагу, где даже мужики бояться ходить, и не вздрагивает.

Они вышли к ручью. Вода здесь была чистая, холодная, бежала по каменистому дну, журчала, переливалась. Параскея села на траву у самой воды, опустила ноги в ручей и вздохнула — глубоко, с наслаждением. Данияр сел рядом — на этот раз ближе, чем вчера. Почти касаясь плечом. Она не отодвинулась.

— Хорошо здесь, — сказала она, глядя, как вода обтекает её ступни. — Тихо.

— А ты не боишься? — спросил Данияр. — Одна сюда ходить?

— Не одна, — она покосилась на него. — Я с тобой.

Он хотел сказать что-то лёгкое, шутливое, но слова застряли в горле. Она была так близко, что он чувствовал тепло её тела, слышал её дыхание. Рыжая прядь упала на щёку, и он с трудом удержал себя, чтобы не убрать её, как вчера. Вчера она испугалась.

— А ты зачем в дружину пошёл? — спросила она вдруг. — Мог бы дома сидеть, хозяйство вести. Ты ж старший сын.

— Мог бы, — согласился он. — А толку? Отец ещё крепкий, сам справляется. А мне… — он замялся, подбирая слова. — Мне претили отцовские запреты и наказы. Хотелось мир посмотреть. Себя проверить.