Он попытался улыбнуться, и улыбка вышла кривая, неуклюжая, но она вдруг моргнула, и в самой глубине зелёных глаз мелькнуло что-то похожее на смешинку. Всего на миг. Потом испуг вернулся, но уже не такой сильный — приглушённый, словно она сама с ним боролась.

— Параскея, — выдохнула она еле слышно. — Зовут меня.

Голос у неё оказался низкий, грудной, совсем не под стать тоненькой фигурке. И говорила она нараспев, как говорят в их деревенских краях — с мягким «г», с растянутыми гласными. Имя прозвучало как музыка — непривычная, чужая, красивая.

— Параскея, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Это по-каковски? Не по-нашенски вроде.

— Восточное, — ответила она чуть смелее. — Матушка говорила, там у них на Востоке богиня такая есть. Параскея. Ей молятся, когда... когда...

Она запнулась, снова сжалась. Щёки её, и без того розовые от солнца, залились густой краской — от шеи до корней волос. Рыжие брови сошлись на переносице, словно она сама себя ругала за то, что ляпнула лишнее.

— Когда что? — спросил Данияр мягко, хотя уже догадывался. Откуда-то изнутри поднималось странное, тёплое волнение.

— Когда замуж хотят, — выпалила она и тут же прикусила губу, словно поняла, что с господами так не разговаривают.

Данияр не сдержал улыбки. До того забавной она ему показалась в этот миг — смущённая, красная, с этим дурацким венком, валяющимся в траве. И в то же время внутри кольнуло острое, почти болезненное осознание: она совсем ребёнок. Наивная девчонка. А он, видавший виды воин, стоит тут и млеет, как сопливый мальчишка.

— А ты замуж хочешь? — спросил он и сам удивился своей наглости.

Она вскинула на него глаза — в них уже не было испуга, только возмущение пополам с удивлением.

— А тебе-то что? — выпалила она и тут же зажала рот ладонью, испуганно оглядываясь, не слышал ли кто.

Данияр рассмеялся. Впервые за последние дни — легко, свободно, от души. Смех разогнал остатки напряжения, и он вдруг почувствовал себя не воином, не сыном хозяина, а просто молодым парнем, которому нравится эта рыжая девчонка.

— Вот ты какая, — сказал он, отсмеявшись. — С характером.

Она смотрела на него настороженно, но в глазах уже не было того животного ужаса. Только любопытство — жгучее, детское, которое она изо всех сил пыталась спрятать.

— А ты чего по саду ходишь? — спросила она вдруг, кивая на его сапоги, на меч, на вышитую рубаху. — Господское дело разве — по садам шастать?

— А что, нельзя? — он присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и земля под ногами была тёплой, сухой, пахла нагретой травой и муравьями. — Сад этот мой. Вернее, отцовский. А я в нём вырос. Каждое дерево помню.

Она молчала, но по глазам видел — не верит. Или верит, но не понимает, как можно вот так, запросто, сидеть на корточках перед какой-то сезонницей.

— Ты здешняя? — спросил он, кивая в сторону бараков. — С сезонными пришла?

— Из-под Низины мы, — ответила она неохотно, теребя край фартука. — С матушкой. Она там, в саду, работает. А меня вот... — она запнулась, отвела взгляд, — послали паданцы собрать. Бабы сказали, тут много под яблонями.

Она соврала. Он понял это сразу — по тому, как отдёрнула взгляд, как закусила губу, как пальцы её сжали край корзины. Не за паданцами она сюда пришла — вон, яблоки на дереве, а не под ним. И в корзине у неё не паданцы, а те, что сама нарвала, хорошие, отборные. А теперь просто сидела, плела венок, пряталась от всех в тени рябины. Но спрашивать не стал. Не его дело. Да и не хотелось спугнуть её недоверием.

— А лет тебе сколько? — спросил он вместо этого, стараясь, чтобы голос звучал как можно более небрежно.

— Семнадцать, — ответила она и вдруг насторожилась: — А что?

— Да ничего. — Он пожал плечами, сминая в пальцах травинку. — Просто интересно.

Семнадцать. Совсем девчонка. Шесть лет разницы — много это или мало? Мысль эта мелькнула и пропала, оставив лёгкую тень где-то в глубине сознания.

Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом медленно, словно боясь спугнуть, отпустила ствол рябины, за которым пряталась, и чуть подалась вперёд. Совсем чуть-чуть. Но Данияр заметил.

— А ты чего здесь? — спросила она тихо. — В смысле, в усадьбе. Ты ж вроде в Сумерье служишь, люди говорят.

— Люди много чего говорят, — усмехнулся он, снова ощущая прилив тепла оттого, что она интересуется. — Отслужил пока. В отпуске я на несколько дней. Домой приехал, родных проведать.

— А-а, — протянула она понимающе, но в глазах мелькнуло что-то — может, разочарование? Или просто любопытство угасло. — Ну, бывай.

Она вдруг резво вскочила на ноги, подхватила с земли упавший венок одной рукой, корзину — другой, и шагнула в сторону оврага. Данияр вскочил следом, едва не споткнувшись о собственную неловкость.

— Ты чего? Уже уходишь?

— Дела у меня, — буркнула она, не оборачиваясь. — Бабы хватятся, ругаться будут.

— Подожди! — окликнул он, и голос его прозвучал почти умоляюще. — А... а завтра ты придёшь? Сюда, к рябине?

Она остановилась. Не оборачиваясь, замерла на миг. Потом медленно, очень медленно повернула голову и посмотрела на него через плечо. В зелёных глазах плескалось что-то такое, от чего у Данияра снова пропало дыхание — и страх, и надежда, и детское, трогательное любопытство.

— А тебе зачем? — спросила она тихо.

— Просто, — сказал он. И добавил, повинуясь внезапному порыву: — Поговорить. Я тут никого не знаю. Скучно одному.

Она хмыкнула — недоверчиво, но в уголках губ дрогнула улыбка.

— Сын хозяина, а скучно, — сказала она, покачав головой. — Чудно.

И шагнула в кусты. Только рыжие волосы мелькнули в листве — и пропали. Данияр остался стоять под рябиной, глядя на качающиеся ветки, на тропинку, убегающую в глубь сада, и глупо, по-мальчишески улыбался. Где-то в вышине гудели шмели, в траве стрекотали кузнечики, пахло нагретой землёй, цветущей мятой и чем-то сладким, что висело в самом воздухе.

* * * * *

Вечером, когда он вернулся в дом, мать снова принялась за своё — про Злату, про выгодную партию, про то,