И система образования была вторично за сегодняшний вечер смешана с землей и отстроена из руин самым лучшим строителем систем образований в этой необразованной стране.

* * *

Теперь лестница казалась непреодолимой. Абигайль и не ожидала, что так устанет. Она с трудом поднималась по крутым ступенькам, и на поворотах у нее даже кружилась голова, рука скользила по зеленым холодным стенам. Дверь в комнату натужно заскрипела. Абигайль бросилась ничком на кровать. Столько впечатлений. Хватило бы года разобраться. За дверью шаркали тяжелые сапоги – это кучер тащил на площадку неподъемный сундук с витражными стеклами и коваными рамками. Она разберет их завтра, на солнце. Затра же Мауриньо отправит в замок платья и шляпки, туфельки и бусы, которые торопливо выбирала Абигайль в последние минуты визита.

Дверь еще раз скрипнула. Что-то легкое упало на порог. Это Эммелина! – догадалась Абигайль. Сестра подкараулила у своей двери кучера, упросила его помочь и подсунула под дверь записку. Наверное, этот толстый добряк пыхтел и кряхтел, поднимая с пола крамолу, но вредничать не стал – согласился. Кучер, как и молочница и прачка – все они иногда мелькали в жизни принцесс не только шагами за дверью или стопками свежего белья по утрам, но и вполне реально, – относились к принцессам тепло и по-доброму. Всем им, простым людям из соседней деревни, которую зимой, после листопада, можно было даже рассмотреть вдалеке за деревьями, было до слез жалко девчонок. Правда, однажды Абигайль слышала, как на лестнице плакала прачка, а молочница ее утешала и говорила ласковым голосом: «Ну не держать же ее под замком, как этих девчонок», а прачка отвечала: «Уж лучше под замком, чем теперь стыда на мою голову»… Да и кучер как-то раз обронил: «Эх, жаль, у меня таких башен нету – всех бы запер». Так что дверь в комнату Абигайль он сразу же закрыл, а ведь мог бы по доброте душевной и забыть.

Интересно, что стала бы делать Абигайль, если бы дверь оказалась не заперта? Побежала бы на улицу? Искала бы дорогу в город? Бросилась бы к северной башне? Потребовала бы у охранников отвести ее к отцу? Абигайль было настолько страшно представлять это, что кучер, пожалуй, мог бы и не трудиться над замком. По крайней мере, пока.

«Ну как приобретения, сестричка? Я тоже пока не уносила свои стекла в комнату – посмотри завтра на прогулке. Оставь мне и твои – интересно, каким будет твой павлин. Мне понравилось, как выглядели девушки в городе: ты заметила их прически? Это непростая простота. Думаю, так легко разбросать по плечам разви́тые локоны – большой труд. Думаю научиться этому до следующей поездки. Город показался мне скучным и обыкновенным. Конечно, нам из своих башен он кажется удивительным – но как, должно быть, грустно жить в нем и видеть ежедневно эти неинтересные каменные стены».

Значит, Эмми не видела незнакомца в черном пальто. Значит, он ждет только ее, только Абигайль. Сердце застучало быстрее, стало не хватать воздуха. Тихо, тихо, подумала Абигайль. Еще ничего неизвестно. Все нужно обдумать в тишине и спокойствии.

Однажды в книжке Абигайль попался отрывок про леди из Шалота – какой-то, видимо, знаменитый в каком-то мире поэт, Теннисон, переложил старинную легенду о заточенной в башне волшебнице, заколдованной более сильной, чем она, колдуньей. Сюжет там не пересказывался, и Абигайль додумала его сама: колдовство запрещало волшебнице из Шалота смотреть в лица людей, да ей, в общем-то, другие люди были неинтересны, но однажды из окна она заметила прекрасного рыцаря в черном плаще и вдруг поняла, что увидеть его лицо – самое важное, что ей хотелось бы сделать в своей никчемной заколдованной жизни, и она выбежала из башни, села в лодку и поплыла туда, куда поехал рыцарь, и умерла по дороге, потому что подействовало заклятие, а рыцарь склонился над ней и грустно сказал: «До чего же прекрасна ты, леди Шалот»…

* * *

Что мы, европейцы, знаем о Востоке? Тебе, дорогой пришелец, наверное, не слишком понятно, как можно жить на одной планете, иметь под рукой огромные библиотеки – и не знать друг о друге вообще ничего. Но да, таково свойство человека – иметь свое мнение и остальные мнения почитать за неправильные. Поэтому мне кажется, что литература Востока, конечно, менее прогрессивна и перспективна, чем западная, так что не знаю насчет австралийца, а вот индийца тебе нужно будет обязательно почитать. Он, скорее всего, ничего не расскажет о Гомере, зато точно назовет тебе всех героев «Рамаяны».

Я о Востоке знаю кое-что, но этого, конечно, мало. Имена – имена совсем забыла. Да и кто их запоминал в последнее время, эти имена. Чуть что – в гугл. Но ощущения я помню.

Восток начинался с созерцания. Неподвижность бытия. Умение вглядеться в воду. Если греческий Гераклит считал, что в одну и ту же реку дважды войти невозможно, Конфуций знал точно, что это – запросто. И еще про реку. Именно там, на Востоке, говорили: если долго-долго сидеть на берегу и вглядываться в течение, рано или поздно мимо проплывет труп твоего врага. Там, где нетерпеливый Запад вскакивал и начинал размахивать палками, Восток просто ждал. По крайней мере, мне так кажется.

Если честно, я не очень понимаю, как из этой созерцательной культуры выросли боевые искусства. Видимо, если долго-долго вглядываться, а враг все не плывет, нужно встать и срочно найти его. Любая активность, даже созерцательная, ищет выхода, и если копилась она в сосуде качественном, крепком, то и выйдет – мощно и с разрушениями. Но что вообще могу я, западный человек, объяснить в восточной культуре?

Поэтому объясняться не буду, просто расскажу.

Например, про ли Бо.

Китайцы, мне кажется, народ поэтически щед-рый: тому, кому удается достучаться до их сердца и разволновать их душу, они, не скупясь, еще при жизни даруют бессмертие.

А еще я думаю, что китайцы – народ придирчивый: не каждому, далеко не каждому удается всколыхнуть их суровую, привыкшую к лишениям и без того поэтичную душу. Поэтому уж если заслужил какой поэт в Китае бессмертие – значит, он действительно Поэт.

Удивительно, до чего же напоминает этот человек будущих Вийона, Рембо, Есенина – душа компании, заводила и забияка, горький пьяница, слагающий удивительные стихи, которые хочется тут же, не отходя от щедрого стола, петь громким, захлебывающимся от переполняющих эмоций голосом.

Ли Бо был именно таким – не признающим никаких рамок и правил, живущим в полную силу, эпатажным и нежным, разгульным и серьезным. Легенды гласят, что император, восхищенный стихами этого праздного гуляки, собственноручно варил ему рыбный суп, дабы