с наслаждением рыдала. Дома никого не было, и можно было позволить себе и завывания, и стенания, и всхлипы, и долгие каскады «а-ха-ха-ха», как странно, и смеемся, и рыдаем мы на одних и тех же звуках, о чем это я думаю, я же несчастна, а в голову все равно фонетика с грамматикой лезут, жизнь кончена, меня никто никогда не полюбит, достаточно посмотреться в зеркало…

Если честно, я тоже не знаю, о чем думают мальчики, когда разговаривают с девочками на равных. Скорее всего, Волков решил, что Вегас не девочка, а супергерой и с ней можно начистоту, без всех этих няшностей, которые срабатывают с Боярышевой, и без всякого треша, на который гипнотически реагирует Пустовалова. Иначе трудно объяснить, почему все эти три часа, которые Волков и Вегас кружили по Юго-Западу, они разговаривали именно об этом.

О том, что в одной девчонке никогда не найдешь всего сразу. В одной хороша фигура, в другой – взгляд, третья – любит те же самые фильмы, четвертая – слушает ту же музыку. При этом первая смотрит «Физрука» и даже «Дом-2», вторая не знает, кто такой Камбербэтч, третья не понимает шуток, а четвертая – очень некрасивая. Вегас шла и обмирала: а она на каком месте? Умная и некрасивая? Тупая, но прикольная? Или просто экзотический экземпляр в костюме кошки?

А еще, продолжал Волков, каждая по-своему интересна. Это неправда, Таня, что все девчонки одинаковы. Все очень разные. Да, у каждой рот, зубы, язык, но как по-разному все целуются.

И тут Волков посмотрел на Вегас в упор, и она немедленно провалилась под землю. Тело ее что-то там делало на поверхности, кажется, семенило рядом с Волковым по узким тропинкам между Рафиева и Любимова, а душа падала в нору следом за белым кроликом в черном смокинге. При этом ей, этой несчастной душе, было одновременно и прекрасно и ужасно, потому что она слишком хорошо понимала, о чем говорит Волков – во всех смыслах.

И так было все эти три часа. То вниз, то вверх. Вегас чувствовала себя то последней тряпкой, которой будут протирать предметные стеклышки в какой-то не слишком научной лаборатории, то принцессой, которой несказанно повезло с принцем, то дурой, которую водят за нос, то умницей, которой наконец-то выдали положенную премию. А потом Малиновка закончилась, они оказались у Танькиного подъезда, Волков аккуратно поцеловал ее в щеку – и пошел. Скорее всего, изучать Боярышеву. Потому что – Танька вдруг это вспомнила – та загадочно улыбалась всю физику и отказалась идти вечером на волейбол.

Думаю, любая девчонка на месте Вегас сейчас тоже рыдала бы.

Но все слезы когда-нибудь заканчиваются. Танька встала и повлачилась на кухню. Пачка пельменей и пакет майонеза – вот что было нужно сейчас ее израненной душе и исстрадавшемуся телу. Вода кипела и бесновалась в маленькой кастрюльке, и никак нельзя было по-другому – только пытка кипятком делает из мороженого теста и мороженого мяса полноценную еду. Вегас ела эту вредную магазинную вкуснятину всем назло, вонзая вилку в пельмени и глядя в окно с усталой ненавистью. К концу пачки ненависти стало очевидно поменьше. Хороший ужин после шести снимает любую душевную боль.

Она действительно не знала, что ей теперь делать. Отказаться от Волкова? Ни за что. Пусть у него будет хоть тридцать девчонок в обороте. В конце концов, останется же из них только одна? Двадцать три откажутся быть всего лишь «одной из», пять – обломаются о стойкий волковский характер, а там до финишной ленточки добегут только две: красивая – и умная, и Вегас обязательно победит. Думать о том, насколько унизительно такое соревнование, ожидание и победа, Вегас не будет. Потому что если думать, то надо иметь достоинство и выходить из этой унизительной игры. А если не думать, то можно и поучаствовать.

Мать пришла, как обычно, затемно с какими-то коробками в огромном пакете.

– Тань, я тут сапожки на распродаже купила, давай меряй, если что, завтра обратно отвезу!

Танькина мать тоже не слишком-то дружила с вещами, и Танька грустно усмехнулась про себя (Танькина мама называла такую ухмылку «ухмылкой в усы», но вот только усов Таньке и не хватало): не надо быть Вангой, чтобы угадать, что купила она что-то совершенно невозможное. Какие-нибудь псевдоугги или типа ботфорты, и обязательно с золотой пряжкой, и конечно, с висюльками сзади. Кандидат наук, а сапоги выбрать не может.

– Да что мерять, мам, что купила, то буду носить. Какой смысл мерять? Все равно ж тебе лучше знать, что сейчас носят.

Это Вегас так подумала. Но не сказала. Она вдруг почувствовала, что ужасно устала от всего и бодаться с матерью по поводу каких-то сапог выше ее сил.

– О, мам, отличные сапоги. Я уже вижу, что они мне подходят. Я потом померяю, ок?

– Какая-то ты сама не своя сегодня, Татьяна. Что-то случилось?

– Устала, мам. Шесть уроков, и все контрольные, – это объяснение должно было сбить мать со следа. Так и вышло.

– Вообще беспредел. Шесть контрольных. Это же по каким таким нормам?! Куда смотрит завуч? – разнеслось по квартире. Мать заходила в ванную, спальню, возвращалась в коридор, раскладывала вещи, переодевалась и за это время разбивала в пух и прах имеющуюся систему образования и отстраивала новую. – Вот тогда бы у нас и дети были веселыми, и жизнь – счастливой. Все, Татьяна, давай чай пить, ужинать поздновато, а для чая с тортиком самое время.

– Откуда тортик?

– На кафедре у лаборантки день рождения отмечали, дамы на диетах, а я – нет, мне и сгрузили. Правда, я его слегка помяла на обувной распродаже, но это же нам не помешает?

Танька даже порадовалась, что не завелась с сапогами. Сидеть с мамой на кухне и наворачивать шоколадный тортик было приятно.

– Мам! Я сегодня в книжке прочитала, что в одной женщине не может быть заключено счастье мужчины. Что ему нужно несколько – одна умная, вторая красивая, третья шутки понимает… И вообще, мол, каждая целуется по-разному и одинаковых не бывает…

– Что за ерунду ты читаешь?

– А этого… ну как его…

– Кундеру, что ли? «Невыносимую легкость бытия»? Ну так ты эту книжку вульгарно как-то понимаешь.

– Да нет, не Кундеру. Роман какой-то, из бабушкиных.

– Какая-то подростковая банальщина, прости за резкость. Не похоже на бабушкину книжку. Так мужчины прикрывают свою безответственность и душевную лень. Не хотят тратиться на настоящее чувство, вот и придумывают романтические объяснения собственной несостоятельности. Когда по-настоящему любят, такой ерунды не говорят.

Вегас поняла, что чаепитие закончилось.

– Ладно, мам, я пойду. Уроки еще делать.

– Какие уроки? Это после шести контрольных? Ну знаешь, десять лет они с вами лынды били, а теперь перед тестами