здесь во время празднества толпы возбужденных, но благонамеренных паломников бросают охапки благовонных трав в огромный костер, разведенный в его честь.

Однако наиважнейшими паломническими ритуалами остаются те, которые связаны с почитанием богини Нюйвы‹‹8››, поскольку она считается покровительницей брака, деторождения и семейного благополучия. Ей отведено отдельное святилище, и на находящемся там культовом изображении богиня держит в руке большой камень, с помощью которого ей предстоит починить сломанную опору небосвода. В другой руке у нее младенец — первое человеческое существо, которое она создала, смешав свою кровь с желтой глиной Желтой реки. Перед ее храмом стоит священный камень, к которому прикасаются женщины в надежде обзавестись детьми: это элемент глубинного мифологического пласта, аналоги которого можно обнаружить по всему миру.

В толпе всегда есть группы женщин, которые пришли сюда из основного святилища Нюйвы‹‹9››, расположенного примерно в тридцати километрах. Там заново отстроенный храм богини привлекает в праздники до 100 тысяч человек ежедневно, а сельские дороги делаются в такие дни непроезжими из-за восторженных толп и декорированных яркими лентами тракторов. Ярмарка в честь богини проводится на месте, где, по словам паломников, когда-то стояла деревня женщин. Здесь можно увидеть, как наиболее преданные верующие, предаваясь ритуальному танцу, впадают в транс. Считается, что в такие моменты сама Нюйва овладевает духом своих почитателей. Они воспевают «Небо и Землю, богиню и ее дочерей», а также, озвучивая ее мысли, восклицают нечто на непонятных языках, «в плясках и рыданиях, сквозь смех и слезы, сопровождая все действо дикими телодвижениями, длящимися порой часами».

В празднествах Чжоукоу на первом плане также оказываются группы женщин в ярких одеждах, приготовленных местными землячествами специально по этому случаю; они исполняют ритуальные танцы под аккомпанемент барабанов и флейт. Наибольшим уважением пользуются старухи в черных нарядах, которые поют и пляшут, держа на плечах коромысла с корзинами цветов. По словам этих женщин, сама Нюйва научила их прародительниц этому танцу, и только женщины знают его особенности и умеют его исполнять. Еще один танец под названием «Змея сбрасывает кожу» состоит из волнообразных движений в честь животного символа Нюйвы, уподобляющего ее змеиным богиням архаичной индийской религии. (Не исключено, что это косвенно указывает на доисторическое происхождение ее культа.)

Их проникновенные песнопения о сотворении мира поразительным образом перекликаются с космогоническими мифами древних греков:

Вспомни время в самом начале мира, когда повсюду царил хаос,

Не было ни небес, ни земли, ни человеческих существ.

Тогда бог неба создал солнце, луну и звезды,

Бог земли создал посевы и траву,

И с разделением неба и земли хаос прекратился.

Затем появились брат с сестрой,

Фу-си и Нюйва, предки человечества…

Они породили сотни детей.

Таково происхождение всех нас — известных под сотней имен,

Живущих в этом мире.

Поэтому, хоть люди в мире и выглядят по-разному,

Все мы — одна семья.

На берегу озера на городских улицах паломники толпятся вокруг продуктовых палаток и открытых кухонь, где подаются мясные шарики и яйца, запеченные в углях с благовониями, — священная пища, которая, как полагают, обладает целительной силой. Паломники приносят с собой маленькие сумочки с землей родных деревень, которую они высыпают на погребальный курган, а взамен берут немного благословенной земли оттуда, чтобы увезти на родину. В сувенирных лавках продаются изготовленные из глазурованной керамики скульптурки божеств, а также сложенные в корзинки маленькие глиняные собачки и цыплята, выкрашенные в черный, красный и желтый цвета, — напоминания о легенде, согласно которой Нюйва из оставшейся после сотворения человека глины вылепила этих двух животных. Что касается самой богини, то, по словам женщин, «она — наша мать, а мы, народ хань, — одна семья, и поэтому здесь родовой очаг всего китайского народа».

В сегодняшнем Китае история во всех ее проявлениях — будь то «славные страницы» предложенного КПК воплощения «китайской мечты», уже закрепленные в школьной программе под рубрикой «Отечественные исследования», или же глубоко укорененная, цепкая и давняя культура сельского населения, — заново утверждает себя. Святилища, подобные вышеописанному, восстанавливаются по всему Китаю, а религиозные ритуалы возрождаются усилиями старшего поколения, для которого тридцать лет маоизма в конечном итоге оказались не более чем кратким мигом в многовековой летописи страны.

На первый взгляд подобные праздники могут показаться обычными постановочными мероприятиями, финансируемыми региональными бюро по туризму. В Чжоукоу веб-сайты храмов представляют паломничество как элемент «культурной самобытности, сплачивающий нацию», причем тот же мотив в наши дни неустанно акцентируется и китайскими властями. Да, сегодня проводятся и особые церемонии для представителей элиты, переформатированные на основе ритуальных наставлений, выпускавшихся до 1911 г. Так, на организуемых для местного начальства закрытых ночных действах координатор обряда, как встарь, дирижирует движениями и жестами посвященных, каждый из которых подпоясан желтым шелковым поясом и держит в руках фонарь с трепещущим язычком пламени. Но ритуалы простых людей — совсем другое дело. Их возвратила к жизни память старшего поколения, и потому проводятся они почти столь же естественно, как в прежние времена. Люди заполняют пустоту, оставшуюся после того, как религию изгнали и отменили — сперва при республике, а затем при Председателе Мао. Они пытаются обрести в жизни духовное измерение, начисто уничтоженное материализмом. После всех потрясений и преобразований последних восьмидесяти лет эти легенды и мифы, «старые обычаи, привычки и идеи» вновь предстают составной частью культуры. Конечно, сегодня они выглядят не так, как прежде, ведь разрыв был крайне болезненным, но тем не менее они живы и продолжают развиваться — обновляясь, но при этом сохраняя свою суть. Возможно, в этом метафорически отражается судьба всей традиционной китайской культуры в XX столетии.

В доисторический период на территории нынешнего Китая сосуществовало множество различных культур, пользовавшихся разными языками, — и это помимо по-прежнему актуального этнического и лингвистического раскола между севером и югом. Но за всеми этими различиями сохраняется глубинная преемственность общих черт: представлений о предках и патриархальных устоях, социальных нормах и поведенческих правилах, приоритете общественного над личным, семье и счастье. Они уходят корнями в глубокое прошлое, насколько можно судить по дошедшим до нас письменным источникам.

Каким же образом Китаю, в отличие от Европы, удалось развить в себе это чувство принадлежности к единой цивилизации с общей «культурой хань», общим «языком хань» и общей «письменностью хань», как сейчас говорят? И как удалось сберечь это чувство, несмотря на продолжительные и крайне болезненные периоды упадка, когда казалось, что былое единство утрачено навсегда? Можно сказать, что этот процесс, имеющий фундаментальное значение для