виноватым человеком, чувствовал, что я не благородный мушкетёр, не выдавший Гарика, а предатель всего нашего класса и всех его трудов.

20

Тогда я стал читать наши старые стенгазеты и рассматривать карикатуры.

Одна большая статья называлась:

ПОЗОР МЕЛКОМУ ВОРИШКЕ

И ЕГО УКРЫВАТЕЛЯМ!

Статья была про то, как Гарик украл в первой четверти из зоокабинета чучела малиновки и трясогузки. Я заметил тогда, что он их прячет за пазухой, но пообещал Гарику, что не выдам его, если он их отнесёт обратно. Гарик после уроков полез через окно в зоокабинет, а я стоял за углом и следил, чтобы его не увидели. Так никто и не узнал про Гарикову кражу. Правда, старичок – учитель истории заметил, как Гарик спрыгнул из окна кабинета и как мы оба убежали, но у него было слабое зрение, он не разглядел нас как следует, и поэтому в статье Гарик назывался иксом, а я, его «укрыватель», – игреком. Потом эта история забылась.

«Лучше бы раньше все узнали, что он за тип…» – подумал я. И уже не гордился тем, что Гарик тогда сказал мне:

«Ты молодец. Ты не предатель».

21

Батарейка фонарика могла разрядиться. Я выключил его и попробовал писать в уме диктанты. Потом вспоминал трудные слова и сам себе объяснял, почему они пишутся так, а не иначе.

Вдруг кто-то заскрёб по картону на крыше. Я замер, а кто-то снова заскрёб. Тогда я выбежал из шалаша, выстрелил из пистолета, хотел крикнуть: «А-а!» – но у меня почему-то пропал голос. Я только зашипел, как испуганная кошка, и услышал смех. Из-за шалаша вышел Пашка:

– Думал, ты уснул. Страшно?

Я с минуту не мог выговорить ни слова, как будто захлебнулся, потом спросил:

– Зачем пришёл?

– Ну, ну!.. Наставил наган прямо в грудь. Убери! Домой не хочу идти. Меня участковый ищет. По подозрению. Заберёт и будет держать, пока не разберутся. А что в бригаде скажут? Пошли в шалаш!

– Ты откуда знаешь, что я здесь?

Я был рад Пашке, хотя спрашивал строго, как на посту.

– Маринку встретил… Интересно, кто тут вчера побывал? Давно я в шалаше не спал…

Мы вползли в шалаш. Пашка уселся в углу, обхватив руками коленки. Я снова лёг и, продолжая наблюдать за садом, сказал:

– Все на нас думают, кроме отца и Маринки… И Петра Ильича.

Пашка посмотрел, потом угрюмо сказал:

– Теперь на всю жизнь так будет… И даже через полвека… Сколько мне стукнет через полвека?

– Шестьдесят шесть, – подсчитал я.

– И вот буду я старым, честным Пашкой, а у кого-нибудь пропадёт что-нибудь, и опять… Участковый начнёт дёргать, и жильцы пальцами тыкать… Уеду!.. Не дают жить!

– Через полвека ничего не будет пропадать у людей, – сказал я важно. – Всё будет общее. Ну, может, только случайно, по рассеянности кто– нибудь снимет с верёвки черно-бурую лису. Из-за пережитков социализма.

Я вспомнил разговор с отцом о пережитках, которые были при феодализме.

– Как это – пережитки социализма? – недоверчиво спросил Пашка.

– Очень просто. Ведь сейчас на нас действуют пережитки капитализма, а потом – социализма. Но они будут лучше прежних, безобиднее.

– На кого это «на нас» действуют? – Пашка толкнул меня ногой.

– Я не про тебя. На тебя уже не действуют. Ну, например, на меня. На меня даже пережитки каменного века действуют, не то что капитализма.

– Ничего я не понимаю в этих пережитках. Забыл историю.

– Вот, смотри! – непонятно почему разошёлся я. – В каменном веке люди были безграмотные?

– Наверно, – сказал Пашка.

– А я чемпион роно по ошибкам. Директор так сказал. Или, например, залез… один подлец сюда, в сад, и обобрал первую показательную клубнику. А она общая. Это капитализма пережиток. А если… если другой знал, что он лезет в сад, и не удержал его… и потом не выдал… какой это пережиток?

– Не знаю… Лучше скажи, какой у участкового пережиток?

– Надо у отца спросить. А у того, другого, пережиток феодализма. Это точно!

– Почему?

– Потому что при феодализме были рыцари. Они имели честь. Но клубники общей тогда не было. И один не выдавал другого. Ни за что! Но клубники-то тогда общей не было! – уныло воскликнул я. – Вот ты бы донёс на рыцаря, если бы он у феодала клубнику украл?

– Меня такие рыцари до колонии довели… Уеду…

Пашка всё думал об участковом. Потом спросил:

– Гарик лазил?

– Угу… – промычал я, и мне стало как-то легче. – Как догадался? Он принёс клубнику в котельную. Я ни одной не съел, всю в него запихал, а он отравился. Судить будут?

– Балда ты! Надо было сразу действовать, раньше пережитков… Я на своей шкуре испытал таких товарищей, как Гарик. Нет! Надо уезжать. Туда, где меня не знают. Я объявление видел: «Госцирку требуется один конюх в отъезд». Возьмут. Я люблю лошадей.

Пашка растянулся рядом со мной.

– Когда вру, – сказал я, – у меня что-то давит внутри и мутит, пока не скажу правду. Отец приучил. Но как же я скажу? Прошепчу Маринке на ухо, как Котов завучу?.. Не могу я так. Крепкий у меня рыцарский пережиток.

– Твой отец взял меня в бригаду, хотя все косились. Как это так? У них за звание борются, а я из колонии… Теперь профвзносы доверили собирать… Если узнают про черно-бурую – мне хана. Опять начнут коситься. И жди, пока выяснят…

Каждый из нас стал думать о своём. Вдвоём в шалаше было теплее. Пашка заснул, положив голову на ладони. Из кармана у него торчали белые концы, которыми все рабочие на заводе вытирают руки. С танцплощадки уже не доносилась музыка, я слушал, как на ветру шелестят листьями молодые яблоньки, и прошептал вслух:

– Как было бы хорошо, если бы я удержал Гарика! Писал бы спокойно диктанты под радио… Ходил бы на озеро… Эх!.. И клубника была бы цела… И дома было бы всё в порядке. Но больше в своей жизни я ни разу не ошибусь!

22

Глаза у меня слипались. Я тоже чуть не уснул, но вдруг услышал чьи-то осторожные шаги. Я растолкал Пашку, сказал:

– Тс-с… Кто-то лезет…

И, немного струсив, подумал: «Пусть, пусть меня ранят… задержу, не думайте, я не такой… Я на всё готов ради общего сада…»

Мы встали на коленки, всматриваясь в темноту. Мне уже не было страшно.

– Подойдём поближе… Давай ты сзади, я спереди… Свяжем – и в милицию, – наставлял я шёпотом Пашку.

– Дадим как следует, – шепнул он.

– Не надо… Я уже отравил