Гарика… Хуже будет, – ответил я. – Лучше в милицию.

Мы встали, как бегуны на старте. Жулик, наверно, натолкнулся на яблоню, треснули сучки, и… я услышал дрожащий от испуга голос мамы.

– Серёжа! Ой! Серёжа! Где же ты наконец? Откликнись, или я сию же секунду сойду с ума от страха.

– Ну вот… Не могут без этого… Наделали бы сейчас делов, – проворчал Пашка и спрятался за шалаш.

Мне было стыдно перед ним: пришли проведать, как маленького. Я пошёл на голос мамы и уже рот раскрыл, чтобы крикнуть: «А-ах!» – и со зла напугать её ещё больше, но мама в темноте подбежала ко мне, тихо ахнула и прижала к себе. Сердце у неё билось часто-часто.

Я почувствовал себя взрослым и сильным. Мне было смешно и жалко маму.

Я молчал и хотел вырваться, но она не отпускала меня:

– Ты слышишь, я дрожу! Ой! Я чуть не умерла, какая темень!.. Зажги фонарик…

– Фонарик… фонарик… – недовольно сказал я. – Нет его.

– Опять врёшь?

Мама отпустила меня.

– Не вру, а батарейка разрядится…

Тут мама совсем пришла в себя.

– Ах, тебе жалко батарейки для мамы, которая делает для тебя всё? И одна приносит в такую темень бутерброды с сапогами?

– Лучше бы с колбасой, – заметил я, чтобы рассмешить Пашку, и обрадовался: меня разрывало от аппетита, а в мокрых тапочках было противно и холодно. Но я строго и нарочно громко стал выговаривать:

– Ты сторожить мешаешь. Спала бы себе и спала.

– Посмотрела бы я, как бы ты уснул на моём месте, – она говорила шёпотом. – Ты дал мне честное слово. Приходил участковый. Ты дал мне честное слово, а он сбежал.

– Зачем участковый сбежал? – удивился я.

– Ты глуп. Пашка сбежал. На воре шапка горит. Я уверила участкового, что ты его жертва.

– Почему это я жертва участкового? – назло переспросил я.

– Пашки! Лопух. Отец расстроен.

– Отец не лопух.

– Ты лопух! Папе я призналась, что взяла клубнику на себя для того, чтобы не доконать его. Такие молчаливые люди переживают про себя, переживают, а потом получают инфаркт. Ты понимаешь это?

– Ну и не надо меня выгораживать! Я сам всё расскажу. Мама! Ты же мешаешь!

– Ах, мешаю? Ты завтра же всё расскажешь директору! И если я тебя ещё раз увижу вместе с ним…

– С директором?

– Не притворяйся. Ты знаешь с кем!

Ничего не сказав, я только махнул рукой и пошёл к шалашу, потому что переживал за Пашку. Как бы в самом деле он не сбежал из дома. Что бы такое придумать?..

– Ой, вернись, мне страшно…

Мамин голос снова задрожал, и снова мне стало её жалко.

Я вернулся, взял маму под руку и, светя фонариком, повёл к дырке в конце забора, через которую она пролезла в сад.

– Будь благороден и не сорви ни одной ягодки, – попросила мама. – Тебе доверили целый сад.

– Ты же знаешь, что я не такой, – сказал я.

– Там действительно есть раскладушка? – спросила мама, когда очутилась на тротуаре. – Скажи правду.

– Нет там раскладушки, – сказал я правду.

– Ты говоришь назло?

– Ы-ых! – простонал я. – Есть там раскладушка!

– А что стоило сказать маме правду с самого начала? – успокоилась она наконец. – Сними тапочки. Надень сапоги.

Я переобулся, сказал:

– Мама! В шалаше всё-таки нет раскладушки. Пока! – и побежал к шалашу, размахивая фонариком, чтобы не было страшно.

– Не лежи на земле! – крикнула мама мне вслед.

23

– Ты здесь? – громко спросил я.

– Угу… – откликнулся Пашка.

Мы улеглись рядышком и долго молчали. Только Пашка ворочался и вздыхал. Конечно, из-за слов мамы. Тогда я предложил:

– Давай умнём булку. Колбаса в ней, по-моему.

– Твоя мама с ума сойдёт, если узнает, что ты меня её колбасой кормишь, – усмехнулся Пашка.

– Ладно. Ты не думай… Она добрая на самом деле. Боится же за меня… У неё кусок в горло не лезет. Вот станешь матерью, то есть отцом, и поймёшь, как с нами трудно. Держи!

Пашка взял полбулки.

– С обеда ничего не ел из-за этой проклятой лисы… Уеду конюхом. С лошадьми буду работать.

Я набил полный рот и не стал спорить с Пашкой. В голове у меня вдруг ни с того ни с сего появилась одна мысль. Я даже перестал жевать, обдумывая её.

«Может быть, мне сказать, что в краже черно– бурой лисы виноват я? Что меня подговорил незнакомый человек подойти и поговорить с Ксюшей. Тогда Пашка успокоится, и не сбежит, и не сделает ещё хуже… У него такое настроение, как будто он сам поверил, что виноват… Пройдёт время, лису найдут, и всё будет в порядке. А мне что? Я же на самом деле не вор. И совесть у меня чиста. А отцу скажу, что всё это для того, чтобы поддержать Пашку. Он поймёт. И мама поймёт. Она же тоже взяла мою вину на себя, чтобы отец не переживал. И пускай соседи временно считают меня воришкой. Я это вынесу… Главное – помочь Пашке!» Я проглотил кусок хлеба.

– А как же твоя мама? Что будет, если ты убежишь?

– Её на днях выпишут… Буду деньги ей присылать. Всё равно человеком стану. Проклятая лиса! Кто стащил? Кому она нужна летом? Почему на меня все шишки валятся?..

– Давай спать. Утро вечера мудренее, – предложил я, не переставая обдумывать свою мысль. – Я чутко сплю. Как собака. А тебе на работу.

– Не пойду. Расчёт возьму. И вообще на глаза никому не покажусь. Не могу, когда на меня думают. Всё, – упрямо сказал Пашка, лёг на бок и зевнул.

– Тебе снятся исторические сны? – спросил я.

Пашка не ответил. Я тоже зевнул и поиграл в гляделки со звёздами. Они низко мерцали над нашим садом, и я, сладко цепенея, подумал: «Как в состоянии невесомости…» – и полетел, полетел, полетел…

Тогда-то и приснился мне самый прекрасный сон в жизни.

24

Я сижу за партой на одной из планет нашей Галактики. Рядом со мной фиолетовый, словно вымазанный чернилами, марсианин Галео. За нами ещё девяносто девять парт с участниками крупнейших соревнований нашего времени. Все мы уже целый месяц пишем финальный диктант на звание чемпиона Галактики по грамматике.

Над нами в невесомости парят межпланетные судьи. Они следят, чтобы финалисты не списывали друг у друга. За меня на трибуне болеет представитель Земли, профессор Бархударов. Я победил его на предварительных диктантах.

Диктует нам робот. Диктует так быстро, что некогда вспоминать правила. Изредка я глотаю таблетки «Котлетки с макаронами» и «Газировка без сиропа». Очень хочется есть и пить. Я чувствую, силы мои иссякают, и