Однажды в незапамятные времена шли мы как-то с Косым в районе вокзала и услышали чей-то стон. Сначала подходить не хотели. Вдруг это лихоманка? Была такая тварь, что стонами человеческими людей подзывала. А как подойдет кто, так она плюнет ядом в глаза, и пока ты в судорогах корчишься. Она подползет, воткнет жало, и личинок в тебя и отложит. Только повывелись лихоманки к тому времени. Тогда как раз торки развелись и что-то они не поделили с лихоманками. Так те и пропали. Подошли это мы с Косым так с опаской к подвалу разрушенного дома и видим ноги торчат. Человек значит. А привалило его козырьком бетонным, что над входом располагался. Козырек мы подняли, и бедолагу вытащили. Он в бреду метался, говорил, не пойми что. О каких-то ордах несметных и погибели всем сулил. Дали мы ему воды попить. Заткнул ему рот Косой своей фляжкой с водой. Тот аж, зачмокал от удовольствия, словно к груди материнской присосался. А как прочухался чуток, я ему кусок вяленого мяса сунул. Сгрыз он его махом. Тут ему трындец и пришел. За живот схватился, скрючился весь, посинел лицом и помер. Хаймович потом мне объяснил, что нельзя человеку после долгого голода есть много. Кишки у него рвутся с непривычки. Плохо, наверное, когда кишки рвутся, но когда кишка за кишкой гоняется и в прятки играет веселья мало. Я с удовольствием бы и мышь проглотил, лишь бы эти прятки прекратить. Но мышей не попадалось. Они конечно были. Какой подвал без крыс и мышей? Но на пути моем или не попадались, или загодя прятались. Хорошо быть кисою, хорошо собакою…

Эх! Или хотя бы медведем перекинуться и поднять эту лестницу, что грозит стать моей надгробной плитой? Прав был Хаймович, способности тренировать надо, чтобы уметь ими воспользоваться всегда, при первой необходимости. Только вот беда проявлялись они не тогда, когда опасность грозила не лично мне, а моим близким и лишь в том случае, если сил моих человеческих не хватало, и выхода другого не было. Я усмехнулся. А вернее улыбка разодрала мне рот, давая понять, что щеки мои впали и весь я пересох, как невыделанная заячья шкура на ветру. Что малейшее движение может порвать кожу.

— Эй! — попытался крикнуть я, чтоб услышали наверху. Пришли на помощь и под моим чутким руководством выпустили меня. Но крика не получилось. Голоса не было.

— Ш-ш-ш, — зашипела пересохшая гортань. Стук же палкой по бетону получился вялым и невыразительным, словно ленивый пацан пытается разбудить соседей через стенку, но ему неохота и стучит он для очистки совести. Чтобы честно сказать при случае, я вас будил, а вы не слышали. И пожать плечами.

Быт определяет сознание, а голод подсознание. Притомившись от бессмысленного постукивания палкой по лестнице, уснул. Пришел я в себя в очередной раз, когда учуял мясо. Пахло определенно крысой. И все моё существо потянулось за ней. Потекло по изгибам и поворотам извилистого и тесного коридора. Следовал за этой мягкой, но такой упругой и сочной тварью, созданной лишь для утоления моего голода. Но она ускользала все дальше и дальше. Видимо я двигался недостаточно бесшумно, или она так же чуяла меня как я её? Я слышал торопливый стук ее коготков по земле, обонял её запах. Почти видел эту темно-коричневую шерстку с приглаженными и оттого аппетитными волосками. Представлял как гладко она скользнет мне в горло…Но крыса убегала все выше и выше. Её длинный хвост уже щекотал мне ноздри, когда я не в силах сдержаться клацнул зубами. Ловя это кусочек мяса. И вдохнул полной грудью горячий летний воздух с запахом утомленной на солнце полыни. Солнце ударило меня по глазам. И от этой пощечины я пришел в себя. Крыса, прощально пискнув, промчалась вдоль выщербленной кирпичной стены.

Я стоял возле двух этажного здания КП. Тишина неприятно резанула слух. Хотя тихо не было. Все вокруг кипело жизнью. Жужжали мухи, пиликали в траве кузнечики. Проносились стайки заполошных воробьев. Где-то на крыше трещала сорока. Только ни единого звука человеческого присутствия. Где все? Оглянувшись, я приметил в траве крысиную нору. И ещё…Я был как всегда голый. Как всегда, после очередного превращения в животное. И кем я интересно был в этот раз? Если пролез по крысиной норе? Решение лежит на поверхности — доверился своим инстинктам. И теперь я сам на поверхности. Внимание мое привлекла лужа. Теплая отстоявшаяся вода в ней показалась самой вкусной на свете. Однако, пора было приходить в себя и подыскать чего поесть и во что одеться.

— Хаймович! Роза! Шустрый! Косой! Луиза! Вы где! Звуки голоса эхом разнеслись по пустому зданию. Застекленные окна второго этажа оказались разбиты. А в оконной раме засела стрела. Наконечник кованный, четырехгранный, оперенье примотано обыкновенными нитками и залито воском. Оно и понятно, чтоб не растрепались нитки и от влаги защищает. Жидкий скарб, что был собран в комнатах, раскидан и перевернут. Здесь явно кто-то похозяйничал. Оцинкованное ржавое корытце, в котором Луиза купала своего Максимку, лежало поперек прохода в комнату. В углу груда рваных матрацев. Два темных пятна на полу. С замиранием сердца я припал к полу. Понюхал и лизнул пятна. Кровь. Старая, засохшая кровь. Трупов нет, что обнадеживало. И вещей наших нет никаких. Значит ушли. Или их увели? Если это местные охотники, то…Мне на миг стало плохо. Перед глазами поплыли красные круги. Я их найду! Обязательно найду! Только бы они были живы!

Тщательно перерыв, все нехитрые оставшиеся пожитки я убедился, что все наши вещи пропали. Значит, они ушли и забрали все с собой. Значит, есть надежда, что они живы. Хотя их могли увести. Кто-то же напал на дом? Чья стрела застряла в раме? Местные? Но, что они могли против наших автоматов? Эта угроза несерьезная. Следовательно, появилась серьезная. Настолько серьезная, что Хаймович или Косой решили уйти, не смотря на то, что Луиза с грудным ребенком на руках и моя на сносях, бросили обжитое место. Ушли, значит живы. Будем надеяться на лучшее. И хоть я понятия не имел, где мне теперь их искать, что найду, я не сомневался. Оставалась правда одна проблема, но как бы две. Ни одежды, ни оружия. По какому-то наитию сунулся в железный шкаф под лестницей. Шкаф Хаймович именовал — сборкой. Облезлый, ржавый, с признаками зеленой краски и двумя буквами ШР. Внутри в углу, между пыльных, увешанных паутиной железок красовалась, очень нужная в хозяйстве вещь