В густом лещиннике, на поляне, у него стоял старый, списанный подчистую, словно израненный, издырявленный вояка, уазик. Ребята Головкова откопали его где-то на свалке, привели в подходящий вид, перебрали мотор, поставили резину покрепче и загнали машину к подполковнику в домашний гараж.

Подполковник, не засвечивая машину, держал ее у себя на всякий случай – а вдруг пригодится для каких-нибудь оперативных нужд? Когда приехавший из Москвы Иванов собрался в вольный поиск, на охоту по перелетной дичи, уазик и пригодился. Подполковник выдал его Игорю, а заодно и оформленные, как положено, документы на имя Зерина Егора Егоровича – водительские права, технический паспорт…

Игорь отбросил в сторону большую охапку камышовых стеблей, делавших уазик совсем невидимым, – на машину можно было наткнуться только случайно, – забрался в остывшую кабину машины. Хорошо отлаженный, отрегулированный мотор завелся с полуоборота. Игорь быстро, почти рывком вывел машину из укрытия – показалось, что вязкая почва засосала задние колеса, затем медленно, стараясь не угодить в бочаг, повел машину на площадку, где оставил Бобылева.

К самой площадке подъехать было нельзя – путь преграждала топкая лощина, в которой сырость не исчезала даже в самые жаркие месяцы, когда земля была испещрена сухими трещинами, а в некоторых местах вообще обращалась в камень.

Направив свет фар на место, где сидел «утопленник», Игорь быстро форсировал лощину. Бобылев сидел на стуле косо, как Пизанская башня, – вот-вот завалится.

– Эй! – Игорь тряхнул его за плечи. – Что с тобой?

Бобылев поднял плоское, съеденное неясным светом фар лицо, произнес тихо:

– Мутит что-то.

– Может, у тебя сотрясение мозга? При сотрясении всегда мутит.

– Не знаю.

– Звучит, правда, страшно – сотрясение мозга, но с медицинской точки зрения сотрясение мозга не страшнее гриппа: надо немного полежать в постели и все пройдет. Само пройдет, без всяких лекарств.

В ответ Бобылев промычал что-то невразумительное. Игорь подсунулся под него:

– Пошли!

– Ты вначале вещи перенеси, а потом уж я пойду.

– Вот человек! – тихо изумился Игорь. – Да что вещи? Тьфу!

– Неси, неси, – едва слышным, но повелительным голосом произнес Бобылев, – неси!

Удивляясь ситуации, – это надо же, насколько сильна в человеке тяга к вещам, насколько она вросла в тело, в душу, насколько велика боязнь лишиться чего-нибудь, потерять, утопить или нечаянно спалить, эта тяга способна пересилить даже внутреннее опасение потерять здоровье, даже страх смерти, вот ведь как. – Игорь перенес в уазик бобылевский рюкзак, потом рюкзак свой и лодку, следом два ружья – бобылевское и свое…

Заниматься этим простым, хотя и муторным делом Игорь не любил, видя в этой работе что-то унизительное для себя, – но в этот раз отнесся к «обязанностям грузчика» спокойно, словно бы чувствовал: а ведь эта работа совершенно неожиданно может дать результат. Пока исполнял «обязанности», поглядывал на Бобылева – как он там?

А Бобылев продолжал сидеть на стуле в позе Пизанской башни – снова завалился, – только сейчас он бережно держал обеими руками голову, будто кастрюлю, по самую крышку наполненную борщом, и раскачивался из стороны в сторону.

Игорю показалось, что спасенный им человек подвывает в такт раскачиваниям тонким, наполненным какими-то стеклянными звуками голосом, жалуется сам себе на свою судьбу, на неудачно сложившуюся жизнь и отвратительную охоту… Он придержал шаг, а потом и вовсе остановился. Прислушался.

Было тихо. Бобылев сидел в прежней горестной позе, раскачиваясь и придерживая руками голову. Никаких звуков он не издавал. Ни плача, ни нытья, ни скулежа, ни стонов.

– Чего стоишь? – услышал он неожиданно резкий, неприятный голос Бобылева. – Прикидываешь, сдох я или нет?

– Показалось, что тебе плохо, – объяснил Игорь, подхватил за длинную упругую шею гуся, подстреленного Бобылевым, ощутил, как к пальцам прилипла холодная клейкая кровь, перехватил добычу за ноги.

Гусь был тяжелым, жирным, с туго набитым зобом – похоже, где-то отыскал целую плантацию водяных орехов и успешно смолотил их. Другой рукой Игорь подхватил утку, перепрыгнул через поблескивающую алюминиевыми блестками мокреть и потащил в машину, завидуя тому, что «утопленник» взял хорошую добычу – отъевшегося гуся.

– Смотри, не перепутай, – вновь неожиданно услышал он голос Бобылева.

– Что с чем?

– Моего гуся с твоим.

– У меня гусей нет, у меня только две утки… Гуси на меня ни разу не налетели.

– Гуси налетают только на избранных охотников, всем остальным надо договариваться с птичьими баронами. – Бобылев растянул в трудной усмешке губы.

Следом Игорь перетащил к машине Бобылева – потяжелевшего, неувертливого, будто тот гусь, который сильно пахнул сырой кровью, – уже начавшего неловко двигаться, у него и ноги стали действовать врастопыр и руки; Бобылев крепко цеплялся рукой за его шею, стискивал зубы и молча всаживал каблуки сапог во влажную землю, шаги у «утопленника» были неуклюжие, часто промахивался, попадал сапогами в промоины, либо наступал на кочку и соскальзывал с нее.

В машине Игорь спросил у своего осоловевшего и заметно ослабшего «утопленника»:

– В какую больницу поедем? В здешнюю, станичную, может? Тут хорошая больница, новая, с современным оборудованием – говорят, немецким… Или же дотянем до Краснодара, а?

– Поехали в Краснодар, – велел «утопленник». – Пусть в здешней больнице лучше оборудование, зато в Краснодаре лучше врачи.

По дороге молчали. Игорь вел старый уазик лихо и в ту же пору мягко, умело обходил разные выбоины и ямы, – ни разу не залетел в них колесом, – крутя баранку одной рукой и помыкивая себе что-то под нос. Бобылев сидел с закрытыми глазами.

Перед въездом в Краснодар он открыл их и произнес:

– Хорошо!

– Что хорошо?

– Хорошо машину, говорю, ведешь. – Бобылев почмокал губами, сглотнул что-то звучно, – Игорю показалось, что «утопленника» допекает сильная боль, но он борется с нею, старается из последних сил, держится на сиденье прямо, боясь завалиться назад, словно бы это ему чем-то грозило – новой болью либо душевным опустошением.

– Так я же несколько лет водителем работал, навыки-то остались… В крови сидят.

– Навыки, говоришь?

– Навыки. Они вообще обладают способностью прилипать к человеку на всю жизнь. В кости проникают – не выковырнуть.

– Навыки, говоришь. – Бобылев облизал горячим сухим языком губы, вздохнул.

– Навыки, – подтвердил Игорь, привычно притормаживая перед постом ГАИ – простенькой будкой, сложенной из белого кирпича со свежей, не успевшей потемнеть дверью, около которой стояло двое милиционеров в пилотках, с автоматами, в бронежилетах, обшитых серой тканью, делающих всякого худого человека могучим крепкогрудым толстяком, неспешно проехал мимо, не дав им возможности придраться к чему-либо, и вновь набрал скорость.

– Молодец! – снова похвалил водителя Бобылев, почмокал губами, будто вытряхивал изо рта собравшуюся там шелуху, качнулся всем телом, сопротивляясь скорости –