быстро набух кровью. Тогда спаситель приподнял голову Бобылева и проворно ощупал затылок пальцами, пытаясь определить, проломлена кость или же только разодрана кожа…Никаких проломов он не нашел, сколы костей не впились в пальцы, ничто не продавилось – значит, пострадала только кожа с волосами.

Крови, конечно, будет много – так всегда бывает: в голове – множество разных сосудов, кровеносных сеток, капилляров, которые даже при малых порезах сильно кровоточат, вызывая у слабонервных дамочек обмороки – так много крови выходит, бывает даже похоже, что вытекают мозги, а на самом деле ничего не вытекает и вообще ничего страшного… Так и у этого нахлебавшегося воды бедолаги.

Через несколько минут Бобылев снова приподнялся, мутными, ничего не понимающими глазами глянул на человека, спасшего его, на костерок, разведенный на железном листе, специально, видать, привезенным кем-то на лиман, облизал черным, искусанным языком губы:

– Где я?

– На лимане, – услышал он доброжелательный ответ.

– Что со мной было?

– Не знаю. Наверное, несчастный случай. Может быть, что-то еще…

– Что? – Бобылев застонал, поморщился, ощупал пальцами затылок. – Болит, зараза. – Он застонал, на лицо его наползла синюшная тень. Тут Бобылев вспомнил, что с ним произошло, зажал зубами очередной стон, попытавшийся вырваться наружу. – Это меня винт задел…

Прижал к затылку окровавленный платок.

– Я ощупал затылок – ничего серьезного, – сказал ему спаситель, – кость не задета и это главное. Остальное – пустяки, зарастет в три счета.

Бобылев закрыл глаза.

– Наверное, все-таки придется обратиться в больницу, – сказал он, – болит…

– Чтобы поскорее заросло – можно и в больницу. А можно просто промыть марганцовкой, перевязать покрепче, походить недельку с бинтом и все затянется.

– У тебя марганцовка есть? – на «ты», не стесняясь, спросил Бобылев.

– Есть.

– А бинт?

– Бинт тоже есть.

– Запасливый, – Бобылев одобрительно пошевелил губами, – а я дурак, на охоту хожу, хожу и все никак не могу приучить себя к тому, что в кармане обязательно надо носить какую-нибудь медицину…

– Век живем – век учимся, – улыбнувшись проговорил бобылевский спаситель. – Однако нам надо выбираться из плавней.

– Это что, выходит, у тебя вся охота псу под хвост грюкнула?

– И это ничего, – снова улыбнулся спаситель. – Перебьемся как-нибудь, а в будущем наверстаем. Не последний ведь день живем на белом свете.

– Тьфу, тьфу, тьфу, – отплюнулся Бобылев, – все под Богом ходим. Как Бог рассудит, что решит на наш счет – так и будет. – Он не сдержался, застонал. – Вот уж не думал, что споткнусь на ровном месте.

– Бывает и хуже, – прежним ровным успокаивающим тоном проговорил бобылевский спаситель.

Бобылев зорко глянул на него, от прежней мутной слепоты, застившей ему глаза, не осталось и следа. Он поморщился, отвернул голову в сторону и сплюнул. Человек, спасший его, был, судя по всему, прост, как кусок хлеба, выпавший из сумки нищего… Бобылев не сдержался, улыбнулся через силу, неохотно, – непромокаемый охотничий костюм спасителя был уже ветхий, требовал серьезного ремонта, и хотя владелец отжал его, нехорошо прилипал к телу, лицо было открытое, глаза не бегали, как у некоторых наперсников Бобылева, улыбка была тихая, лишенная каких-либо победных красок.

«Это бедный человек, – понял Бобылев, – с дырками в карманах и пронзительным свистом в кошельке».

– За мной не заржавеет, – проговорил он, – в долгу не останусь.

– Это дело такое, – довольно равнодушно отозвался на бобылевский посул спаситель, улыбнулся чему-то своему, – улыбка была скупой, доброжелательной, она понравилась Бобылеву.

– Такое? Какое такое? – спросил он.

– Я сделал то, что обязан был сделать по уставу охотничьей организации, в которой состою – прийти на помощь человеку, терпящему бедствие, – неожиданно сухо, почти протокольно, как на допросе, под бумагу, ответил спаситель, развел руки в стороны, – вот и все. А остальное… – он помедлил, приподнял и опустил одно плечо, – остальное – это дело пятое, восьмое, десятое… Словом, это необязательно.

Поморщившись, Бобылев потрогал пальцами затылок, подумал, что надо бы копнуть этого человека поглубже, понять, что у него внутри… Вполне возможно, из него получится хороший помощник. А такой помощник нужен был Бобылеву очень.

– Как лучше к тебе обращаться, на «ты» или «вы»?

– Лучше, конечно, на «ты».

– Зовут тебя как?

– Игорем. Игорь Зерин, если более полно. Хотя по паспорту я не Игорь, а Егор. Егор Егорович… Но Егор – это слишком уж по старинке, мхом поросло, поэтому домашние зовут меня Игорем.

– А по паспорту Егор?

– А по паспорту Егор.

– Ну вот и познакомились. – Бобылев втянул в себя воздух, с шумом выдохнул, подал спасителю руку: – Бобылев.

– А имя ваше… имя твое как?

– Да, честно говоря, имя свое я уже и забыл, все больше обхожусь фамилией. Бобылев, и все. Этого мне вполне достаточно. Можешь, иногда называть меня Юрой, но это так, для сведения.

– Хорошо, товарищ Юра, – покладисто произнес Зерин, огляделся. Было уже темно, в плавнях, в нескольких местах курились длинные сизые струйки дыма, медленно уползали в надвигающуюся ночь – охотники разожгли свои керогазы, примусы, походные газовые плитки, спиртовки, а кое-кто запалил и костерок, хотя это было запрещено – неровен час, заполыхает камышовый лес… Народ в эту минуту варил себе супы, шулюмы, кипятил чаи, вел умные беседы…Часов в одиннадцать все затихнет, самые буйные головы улягутся спать, чтобы рассвет встретить во всеоружии. – Надо выбираться отсюда. – В голосе Зерина прозвучало сожаление, и было оно такое отчетливое, что Бобылев чуть не воскликнул: «Ладно, хрен с ним, с ободранным затылком, с домом и медициной, – не будем ломать охоту», но он этого не сказал.

Сказал другое:

– Ружье мое в скрадке забери… Помповый «винчестер».

– Ладно, – пообещал Зерин и через полминуты вывел из камышовой заводи надувную лодку, ловко перебрался в нее, взмахнул, будто кудесник, веслом и исчез – исчезновение было шаманским, по-колдовски внезапным, – Бобылев так не умел и позавидовал своему спасителю.

Улегся на хрустящей камышовой подстилке боком, под щеку подсунул руку, чтобы было мягче и чтобы затылок меньше болел.

Едва закрыл глаза, как в красноватой зернистой притеми неожиданно увидел отца, поморщился недовольно: «Опя-ять?»

Вид у отца был жалкий, подавленный, словно бы не Бобылев, а сам старик побывал в вонючей воде лимана и чуть не остался там навсегда.

– Чего тебе надо? – молча, не разжимая век, не шевелясь и вообще не подавая признаков жизни, спросил Бобылев. – Говори!

Старик в ответ не произнес ни слова, лишь внимательно и укоризненно смотрел на сына, губы у него подрагивали болезненно, словно бы все-таки решил что-то сказать, но никак не мог слепить слова и столкнуть их с языка – ничего у него не получалось…

Впрочем, горький взгляд его был красноречивее всяких слов.

Бобылев