Возможно, боевой дух нам поднимали чистые голоса поющих женщин, изящные танцовщицы, все время менявшие фигуры танца, и торжественный вид храмов, где в неровном свете факелов нам улыбались резные лица богов. Наши голоса звонко вторили голосам женщин, прославляя каждого из богов по очереди.

Гораздо скорее, чем я ожидал, наша процессия подошла к финишу. Еще один храм – и мы оказались на берегу Эврота. Последний храм принадлежал богине Ортии – круг замкнулся. И я наконец принес в дар богине серебряную статуэтку, которую припас для меня Гиппоклис, и выбросил свой вонючий факел в реку. Те, кто еще не успел принести дары богам, тоже клали к ногам богини статуэтки, только из свинца. Моя же статуэтка изображала богиню крылатой; накинув на голову длинный шарф, она стояла перед своим священным деревом. И те из ее рабов, которых я мог разглядеть, были зверями лесными или крошечными воинами, вооруженными луками и пращами[81].

Павсаний собственноручно возложил мне на голову венок из цветов – в точности как мне и было обещано. Регент казался еще более сердечным, чем утром, обнял меня и дважды приказывал Гиппоклису следить, чтобы ничего плохого со мной не случилось во время грядущего пира. Каждый раз Гиппоклис заверял его, что ничего дурного и не случится. Мне показалось странным, что меня, взрослого мужчину, крупнее и (как мне кажется) сильнее многих, опекают, как ребенка. Я не мог оторваться от сверкавших глаз царицы Горго, однако в том и заключалась моя глупость, вызванная чрезвычайным возбуждением и значительностью момента, что, лишь когда на голову мне возложили венок, я понял, что глаза ее сверкают от слез.

Когда начался пир, Ио, чернокожий, Полос и Аглаус присоединились ко мне. Было очень много мяса и вина, фруктов и меда, медовых пирожков и всякого печенья – все, чего только может пожелать душа. Мы ели и пили вволю, а чернокожий даже прихватил с собой фиги, виноград и бурдюк отличного вина для Биттусилмы. К этому времени луна, ставшая красной, уже склонилась низко к западному краю неба. Половина или даже больше пирующих успели разойтись по домам – по крайней мере, мне так показалось. Я уже позабыл, о чем меня предупреждал чернокожий, сам он, возможно, тоже, хотя узелок, в котором были спрятаны наши мечи, лежал у его ног. Где-то неподалеку не менее сотни гончих гнали оленя, и их лай заглушил уже смолкавший гул пира.

Потом послышался вопль тоски и отчаяния – надеюсь, мне никогда в жизни больше не придется услышать такое! – и появился бегущий человек. Цветочный венок наполовину свалился у него с головы, а в руке он держал один из тех огромных ножей, какими пользовались жрицы во время жертвоприношения. Было уже очень темно, однако мне показалось, что человек этот весь в крови. Гиппоклис сразу вскочил, словно желая остановить его, и тут же получил удар в живот кривым ножом. Все это произошло так быстро, что я, точно завороженный, смотрел, как Гиппоклис мертвым сползает к моим ногам, стащив с моей головы праздничный венок.

Дюжина кинжалов сразу вонзилась в его убийцу; толпа сомкнулась вокруг нас, и я сразу потерял из виду чернокожего и остальных.

Потом мне показалось, что я целый век искал их, но так и не нашел.

Поняв, что уже занимается новый день, я, совершенно измученный и до конца так и не протрезвевший, решил вернуться в дом Киклоса. Несколько раз я здорово споткнулся, но упал лишь однажды, налетев на умирающего раба.

У него, как и у меня, тоже был венок из цветов, но сейчас он валялся в пыли на расстоянии вытянутой руки от упавшего. Хотя изо рта несчастного струилась кровь, он пытался мне что-то сказать – то ли просил прощения, то ли хотел о чем-то предупредить, а может, просто просил о помощи. О боги, с какой радостью я помог бы ему! Ведь я узнал его, вытащив беднягу из тени на лунный свет и пытаясь остановить кровь! Это был тот самый раб, который управлял четверкой серых коней, принадлежавших царице Горго. Я не сделал ему ничего дурного, но воспоминания о его последних минутах до сих пор не дают мне уснуть.

Вернувшись, я узнал, что однорукий спартанец и другие молодые его соотечественники заставили чернокожего, детей и Аглауса покинуть пир, грозя наказать их в соответствии с законами Спарты, если они не подчинятся.

Похоже, меня обложили со всех сторон.

Часть четвертая

Глава XXXVIII. Пифия

Жрица этого дельфийского бога очень молода. И кажется доброй.

Я написал это и не знаю, что писать дальше. Однако Кихезипп и моя девочка-рабыня стоят и смотрят на меня.

Они мои записи прочесть не могут, хотя грамоте разумеют. Если я просто так буду что-то царапать в этом свитке, они сразу догадаются и станут меня бранить. Но о чем же мне все-таки писать и зачем? Моя девочка-рабыня спала рядом со мной. Когда мы проснулись, регент спросил, познал ли я ее.

Она сказала, что да, но я-то знаю, что это неправда. Она просто боится, что Павсаний пришлет мне мальчика.

* * *

И снова они пристают ко мне, заставляя писать. Ио говорит, что я всегда записывал аккуратно, а Кихезипп утверждает, что в письме легче рассказать о своем недуге – хоть ему, хоть самому Светлому богу, покровителю лекарей, в чьем храме мы находимся. Вообще хорошо просто рассказать о своей жизни – пусть даже папирусу, считает Кихезипп, ибо если мы сами себя слышим, то и боги нас слышат. Ерунда какая-то!

Я спросил Ио, что же мне писать. Она сказала: все, о чем помню. А хорошо я помню только одно: как мать целовала меня в детстве перед сном. А потом, наверное во сне, я умер и отправился в Страну мертвых, в темное царство под этими горами. Долго скитался я среди глубоких пропастей, где таится ночная тьма, среди каменных глыб, воды и бесплодной земли. Я слышал ржание коней Принимающего многих, а также львиный рев. А вскоре я каким-то чудом снова стал бродить по этой земле и сейчас сижу в шатре Павсания. Но я знаю: они еще придут за мной.

Ио сказала мне, как ее зовут; я считал ее своей сестрой, но, оказывается, нет. Остальные – регент Павсаний, Киклос (спартанский архонт), Кихезипп, чернокожий со шрамом на щеке, его жена, сердитый однорукий Пасикрат, неугомонный Полос, Амикл