странницу с помощью богопротивного чернокнижного ритуала, с неведомой нам сатанинской целью, из одного удовольствия или по велению своего Черного Господина?

— Бросьте, Птармиган, — зашипел ему на ухо Ярдли. — Не делайте, ради бога, вид, будто верите в черную магию. Вам это не идет.

— Дело не в том, верю ли в нее я! Главное, чтобы эта пейзанка в нее не верила.

— Черно… книжный? — глупо переспросила Ува. — Да я грамоте-то не учена. Господи! — Она уронила руки вдоль передника. — В нашей-то деревне все, кто моложе пятнадцати, в мои руки приняты. Нешто порченые? Бывало, да, мерли, так ведь и знатные дамы в руках ученых дохтуров родами мрут. Скажете, не бывает?

Именно сейчас ей стало страшно. Нет, не испытующих взглядов молодых господ. Могло быть и хуже. Тут хотя бы приехали те, кто желает слушать, а не волокет на дыбу, огульно обвиняя во всех смертных грехах и собственных тайных стоахах. Испугалась она тяжелого мертвого молчания за своей спиной. Своих, родных, можно сказать, тех, кто бежал к ней чуть что случится, тех, кого она знала по именам и кто верил в черную магию и бессмысленную ведьминскую злобу как в нечто непреложное.

— Коли была бы я душегубка, почто младенчика вослед матери не отправила? Из одного, как вы изволили сказать, удовольствия? Почто с ним нянчусь? Да вот она, эта самая малютка, живенькая. Может, какой бесовский ритуал требует сироту приютить? Или мне кормить рот, самою мною не прижитый, — большая корысть? Разве не знаете, что Сатана не ходит в дом, где дети живут?

Судя по всему, последняя ее реплика была сочтена чиновниками за аргумент.

— К слову, о Тайном Приказе, — понизив голос, спросил Птармиган. — Не выйдет ли так, что там ты покажешь совсем не то, что здесь?

— Знамо дело, коли мне там возьмутся ногти рвать да кожу драть, так я враз и в государевой измене, и в совращении плодов во чревах сознаюсь. Вот только малютку кто будет растить? Не вы ли, благородные господа?

— У тебя извращенное представление о Тайном Приказе, — строго заметил Птармиган. — Ярдли, никого она не убивала, не травила, не сглази… сглажи… тьфу, не изводила колдовством. Пастор, мы все-таки служащие Тайной Канцелярии, а не активисты Общества Охоты на Ведьм. Так что давайте говорите, на основании чего вы сочли возможным дать ход такому дохлому Делу?

— Вот у меня заявление простолюдинки Иды, изложенное на пергаменте с ее слов, к коему по неграмотности приложен отпечаток ее пальца.

— А что, у вас не все бабы умные? Чья она жена, эта Ида и почему муж ее не приструнил?

По горнице пронесся разрядивший обстановку смешок. Старосты и все, кто стоял поближе к чиновникам, прикинулись, будто кашель на них напал.

— Она, как бы выразиться, особа немужняя, — выговорил наконец старейший из старост. — Застать ее можно чаще всего в таверне «Кошка», что у верстового столба. Она как бы…

— Шлюха? — бесхитростно спросил Ярдли. — Ну так это бывает. И что милые бабоньки не поделили?

— Пришла она ко мне в аккурат как беднягу душа покинула, — с готовностью отвечала ему Ува. — Живот у нее там болел, что ли, колики. Вот и увидела и покойницу, и шубу ее, и дитятко…

— Колики, — усмехнулся чернявый. — Знаем, как же. При ее-то роде занятий…

— Ты дала ей лекарство?

— Дала. — Ува угрюмо уставилась в пол. — И она человек, поди.

— Чего ты ей дала?

— Настойку понеси-травы, упаренную для крепости.

— Название какое-то… — Ярдли поморщился. — Ты уверена, что понеси-трава — от колик?

— Нет, — уставясь в пол, отвечала Ува. — От бесплодия. Ошиблась я. В темноте да в заполохе. Туг — покойница, там — дитя, рядом — никого из родни.

Ярдли расхохотался, хлопая себя по бедрам и наклоняясь от смеха так, что едва нос об стол не расшибал. Птармиган косил на него глазом и кусал ус, пытаясь сохранить важный вид.

— Она, стало быть, просила средство… хм, от живота, а ты ей дала в аккурат… для живота, так?

— Выходит, так. Ну да я за нее не блудила.

Ярдли развернулся к пастору.

— Вы святой отец, хотели, чтобы мы осудили единственную остроумную бабу на весь ваш медвежий угол? Лично мне очевиден и состав, и мотив, и средство. Могу выносить приговор. Эй, баба, как тебя? Ува! А зачем же ты шубу-то укрыла?

— А я не укрывала ее вовсе, — отозвалась та, понимая, что теперь может уже позволить себе и поворчать и поголосить. — Я видала бабу в шубе, из чрева бабы вышла вот эта малютка. Баба отдала душу… вот уж не знаю кому. Но я по неграмотности своей думала, что шуба теперь — владение малютки.

Ярдли заломил бровь и метнул на пастора вопросительный взгляд, большинством собравшихся истолкованный как «а шуба где?».

— Тут, милостивые государи, имеет место некая юридическая закавыка, — заявил тот, поднимаясь со своего места. — Согласно обычаю и законам, каковые вам известны лучше, чем мне, каждый человек, выходя из материнского чрева, должен быть занесен в церковно-приходские книги, чтобы не быть на этом свете без роду-племени и чтоб власти с точностью могли проследить, где он родился, сколько женился, как умер и чем при жизни владел. И тот ли он, за кого себя выдает. Человек без записи в церковной книге как бы и не существует.

— Я ее записала, — запротестовала Ува, но пастор зыркнул на нее так, что она застыла на месте с разинутым ртом.

— Так же при рождении в книгу пишется, от кого и кем рожден ребенок. Если в графе «отец» не указано имя, ребенок не имеет права наследовать по линии отца. В нашем случае пустыми оставлены обе графы. Ежели Ува пожелает, может объявить ее своей наследницей, а записать в официальный Документ «незнакомка в шубе» я не могу!

— Да я своими глазами видела, как вот эта малютка вышлла из того чрева, а чрево и все остальное были прикрыты то самой шубой, а других баб, шуб и младенцев там на версту было!

— Молчи, неграмотная баба!

— Я, однако, ошибся, полагая, что в этой деревне одна такая остроумная, — заметил Ярдли вполголоса. — он ее на кривой козе объехал.

Ува почла за умное захлопнуться, потому что веселые заступники укатят, а с пастором ей жить.

— Итак. — Птармиган поднялся для заключительного слова, и зальчик стих. — Дело рассмотрено мною и мэтром Ярдли, чиновниками по уголовным делам. В ходе рассмотрение выяснилось, что добропорядочная повитуха Ува не виновна возводимой на нее напраслине, а, напротив, удочерив сирот совершила дело милосердное, богоугодное и бескорыстно за что