прядь волос в качестве подношения. Вскоре Патрокл будто спал под пуховым покровом.

После рассвета Агамемнон послал своих людей к горным отрогам для сбора дров, а мирмидоняне остались с Патроклом. Утро переходило в день, и я стал обшаривать взглядом горизонт в ожидании возвращения дровосеков, волнуясь из-за последних обрядов, которые следовало совершить, чтобы дать Патроклу возможность упокоиться. В равной степени я страшился момента, когда должен буду поджечь погребальный костер. У меня в голове не укладывалось, что лицо Патрокла, его плоть перестанет существовать.

Наконец в поле моего зрения появился первый мул, тащивший бревна.

– Пора, любовь моя, – прошептал я и положил на лицо Патроклу золотую посмертную маску. Черты, высеченные на холодном металле, я знал лучше собственных.

Мои мирмидонянские колесничие выстроились процессией к пятачку на выступе, который я выбрал для могильного кургана Патрокла, а за ними следовали пешие скорбящие из числа мирмидонян и ахейцев. Автомедон, Аякс, Тевкр и я шли в середине, неся погребальные носилки Патрокла. Мы аккуратно опустили их на указанное мной место. Менее осторожно я взял нож и отрезал косичку, которую сохранял с детства, намереваясь отдать ее речному богу Сперхею в день вступления на трон Фтии. Оставлять ее уже не имело смысла. Лезвие задело меня по шее; я почувствовал, как кровь струйкой потекла по спине. Смахнув в сторону чужие волосы на обернутых саваном руках Патрокла, я положил туда свои.

– Сделайте его костер длинным и широким, – велел я мирмидонянам. – Не жалейте сил. Представьте, что делаете это для собственного брата или сына.

Когда погребальный костер был готов, мы пожертвовали овец и быков, смазав их жиром саван Патрокла. По периметру костра, между освежеванными животными мы расставили сосуды с медом и маслом. Мы снабдили Патрокла четырьмя норовистыми, но благородными черными лошадьми, вскинувшими головы, когда лезвия впились в их изящные шеи. Конюх провел по залитой кровью траве двух любимых собак Патрокла.

Псы смотрели на меня своими серьезными темными глазами, а я их гладил.

– Вам не нравилось, что хозяина нет рядом. Он вас баловал, всегда давал самые вкусные кусочки со стола. Отправляйся к нему, Молния. И ты, Пустобрех. Никогда не отходите от него.

Наконец настало время для последних подношений. Единственный, кому я доверил свои планы, был Неоптолем. И теперь я подал ему сигнал привести из укрытия жертв. У него заблестели глаза. Его узкая грудь выпятилась от гордости за то, что я в него верил. Или я внушил себе, что таков его мотив.

Пока мы ждали его возвращения, я обратился к скорбящим:

– Гектор стал бы Патроклу ненадежным рабом, если у теней в подземном царстве они бывают. Но Патрокл не должен остаться без рабов.

Скорбящие начали беспокойно переглядываться.

И вот под неодобрительное бормотание ахейцев вернулся Неоптолем. Вместе с помогавшей ему парой слуг он привел двенадцать троянских юношей благородного происхождения, захваченных мною перед убийством Гектора и теперь связанных вместе по щиколоткам и запястьям. Отупевшие, как быки, скорбящие расступились в стороны, чтобы пленники могли подойти к костру. Неоптолем дрожал мелкой дрожью, глядя на то, как я развязываю первого юношу. Троянец зашатался и осел бы на землю, если бы я его не поддержал. Его рот с кляпом задвигался. Скорее всего, он молил пощадить его.

– Слишком поздно, – произнес я. – Раньше да. Но не сейчас. – Примериваясь, я приложил лезвие к его шее. Мне еще никогда не приходилось убивать человека не в битве. – Ради Патрокла… и Гектора.

Я полоснул ножом по нежному горлу юноши. Это оказалось проще, чем я думал.

Скорбящие изумленно ахнули. Один только Аякс Великий сохранял присутствие духа и вышел вперед. Он заголосил:

– Безумие! Это безумие! – он попытался отобрать у меня нож.

Я отпихнул его.

– Будешь со мной драться?

В его глазах блеснули слезы.

– Кузен, мы все скорбим.

– Не так, как я.

– Это и так понятно. Но Патрокл такого бы не хотел. – Аякс указал на пленников. – Он был кротким. Ты забыл?

– Не говори мне, чего бы он хотел. Он умер так, как желал бы жить. А ты что скажешь, Агамемнон? Ты не возражаешь против человеческих жертвоприношений?

Агамемнон, настоявший на том, чтобы прийти на похороны, стоял чуть в отдалении от меня, чувствуя себя не в своей тарелке среди мирмидонян. Краска отлила от его из без того бледного обветренного лица. Он поднял ладони кверху.

– Главнокомандующий одобряет, поэтому продолжим, – сказал я.

Аякс затряс головой и исчез в толпе скорбящих. Никто больше не вмешался, и остальные одиннадцать пленников пали один за другим. С помощью Неоптолема и своих слуг я разложил их вокруг погребального костра. Облегчение ахейцев было почти осязаемым, когда я поднес факел к костру и дерево начало потрескивать. Огонь занялся быстро. Возможно, богам больше моего хотелось поскорее стереть все это с лица земли.

Всю ночь я ходил вокруг костра, поддувая пламя и делая Патроклу возлияния. Когда у меня уже не получалось не клевать носом, я лег, расположившись ближе к пламени, насколько позволял исходящий от него жар, и то проваливался, то снова выплывал из мутного сна.

Мирмидоняне вернулись на рассвете. Они погасили остатки пламени вином, собрали кости и прах Патрокла, положив их в золотую урну, и выложили камнями широкий круг по контуру погребального костра.

– Возведите подпорную стенку и засыпьте сверху землей, – велел я им. – Получится не очень величественно, но сойдет до момента, когда я к нему присоединюсь. Когда закончится война, смешайте его прах с моим и сделайте курган широким и высоким. Он станет его и моим памятником, навечно.

Глава 33

Хотя он ушел раньше меня, я не вижу его тени здесь, под землей. Вокруг меня проплывают бесчисленные призраки других людей, погибших в Трое; их так много, что всех имен не упомнить. Они почти не узнают своих товарищей, с которыми когда-то были неразлучны, или родителей и детей, по которым тосковали. Даже Гектор меня не узнал. Но как только через почву просачивается либация, тени сбиваются в кучу и подставляют свои бесформенные рты, ловя капли, присаживаются на корточки, чтобы полакать из лужиц. Их разум проясняется, память возвращается. Одни приходят в ярость из-за своей смерти или кручинятся из-за несправедливости, с которой столкнулись при жизни. Другие напрягаются изо всех сил, чтобы услышать словечко сверху, узнать новости о супругах, детях и друзьях. А некоторые испытывают счастье, недолго.

Но Патрокл никогда не подходит, чтобы попить меда или крови. Я боюсь, что он от меня прячется. Даже те, кто при жизни обладал добрым характером,