меня за сумасшедшего! При этом никто не отправил бы самого опасного дезертира в обычную ходку, чтобы я якшался здесь с обычными урками и, чего доброго, словил от них ножичек под ребро, да в обход санкции из “центра”. Значит, тут обязательно должен быть свой человек, ландаунутый, который в случае чего впрягся бы за Двуреченского. Кто из них? Морячок? Балахна? Или кто-то, кого я встречу завтра?»

Примерно с этими мыслями Юра поздно вечером отходил ко сну. Но вдобавок дал себе один сумасшедший зарок, впрочем, не так сильно выделяющийся на фоне всей той дикой ситуации, в какой он оказался: «Завтра до полуночи я выберусь отсюда, чего бы мне это ни стоило! Так что думай, Бурлак, думай!»

7

И действительно, уже на следующий день, во время прогулки в тюремном дворе, к Бурлаку, как он и предсказывал, пристроился некий доброжелатель. Поначалу принялся корчить из себя кого-то значительного, но быстро понял, что его раскусили. При этом дружбу водить пожелал непременно с новеньким, мол, вместе они станут силой против стареньких. Кстати, представился Афанасием, Афишей… А Юра возьми да прысни от смеха, вспомнив культовый одноименный фильм из 1970-х.

— Не волнуйся, — успокоил он «доброжелателя». — Просто ты мне одного знакомого напоминаешь.

Новый «друг» хотел было обидеться, но посудил-порядил, да передумал. В целом Афоню можно было назвать даже приятным собеседником, особенно на фоне других сокамерников Бурлака. Это был смешливый парень, который на протяжении почти всего времени их знакомства сыпал дореволюционными анекдотами. К примеру:

— Офицер говорит денщику: «Вот тебе, Иван, рубль. Сходи в город, найди себе бабу, только смотри, чтобы здоровая была…» Возвращается денщик на следующее утро. Офицер у него и спрашивает: «Ну что, нашел себе бабу, здоровая была?..» — «Так точно, ваше высокородие, еле рубль отнял!»

— Смешно, — признался Бурлак.

— Угу!

— Только маленькое замечание. Офицер тот вряд ли статским советником-то был, скорее уж каким-нибудь штабс-капитаном или ротмистром. А значит, не высокородие, которое относилось исключительно к чинам пятого класса Табели о рангах, а высокоблагородие!

Афоня стушевался, конечно. Но Бурлак его подбодрил, заставив рассказать еще несколько «исторических анекдотов». А потом и сам перешел в нападение, вспомнив один бородатый и несмешной анекдот, который тем не менее очень точно отражал сегодняшнее положение Юры:

— Штирлиц вел двойную жизнь и очень надеялся, что хоть одна из них сложится удачно!

Незавидная участь разведчика, который будет придуман писателем Юлианом Семеновым только в 1960-е, чудесным образом нашла отклик в душах двух других «нелегалов». Оба посмеялись. А Бурлак сделал теперь уже однозначный вывод, что именно Афоню приставили к нему СЭПвВ-шники, дабы дезертир случайно не помер в «Бутырке», так и не дождавшись отмашки из «центра»! Впрочем, у Юры были совсем другие планы, он поспешил распрощаться с молодым человеком, по крайней мере до конца дня. У попаданца оставалось еще полсуток, и в его голове созрел план.

Он напросился на разговор с Балахной. Подручные с подозрением смотрели на новенького — но он был очень настойчив! И даже добился, чтобы местный «иван» на время отослал остальных сокамерников подальше от себя. Далее, рассказав авторитету несколько пошлых дореволюционных анекдотов, которые только сегодня услышал от Афони, Юра вкрадчиво поинтересовался, а не знает ли его собеседник, кто именно сажал его в тюрьму все последние разы?

— Тут к бабке не ходи… Полиция!

— Нет, бабки обычно знают больше. А какая именно полиция, какого уезда, города?

— Сыскная — какая. Нашинская, московская. Кошко, вражина, будь он неладен!

Бурлак почувствовал, что рыба вот-вот заглотит его наживку:

— Кошко отдельными делами почти и не занимается. Но я тебе скажу, кто именно из его архаровцев[159] тебя сюда упек, хочешь послушать?

— А то!

— Двуреченский Викентий Саввич! Чиновник для поручений при Кошко. Слышал о таком?

— Что-то вроде слыхал. Сущий черт?

— Сущий! — с удовольствием подтвердил Юра. — Как только таких земля носит?!

Балахна принялся ходить взад-вперед:

— Если б встретил его — убил бы на месте! Он мне десять лет жизни должен! Эх. Только где его я сейчас сыщу.

— А я знаю где!

— Ну?!

— Двуреченский — это я, — не без гордости заявил Бурлак. — Просто в камеру меня поместили под другим именем, чтобы вопросов поменьше возникало.

— Да ты…

— Да — я! А такой ушлепок, как ты, ничего мне даже и не сделает!

Балахна прямо рычал от невозможности немедленно напасть и прикончить своего оппонента — он был помельче, чем Бурлак-Двуреченский, да и не такой тупой, как предыдущий «морячок».

— Ты не знаешь, с кем связался! — только и вымолвил он.

— А что мне знать-то надо? — беспечно прокомментировал Юра. — Что у тебя руки коротки, чтобы до меня дотянуться? Или что ты зассал при одном виде полицейского агента в твоей уютной камере?

— Зря ты так со мной, ох, зря.

— Ах, сколько таких желторотиков, как ты, мне подобное уже говорили.

— Капец тебе, гнида, — сообщил Балахна. — До полуночи не доживешь.

— Ой ли? — почти удивился Юра. — Иди умойся лучше, да слюни подотри! — и Бурлак смачно харкнул под ноги преступному авторитету.

Дело было сделано. Топор войны вырыт. Оставалось только ждать.

Под вечер в камере стало неприлично тихо. Словно все животные леса в один момент решили вдруг поспать, причем завалились на свои койки еще до отбоя. А Юра лежал на своей и представлял во всех красках, как оно будет.

Истекали уже последние минуты отведенного что Балахной, что им самым времени. И когда показалось, что он уже не выполнит данного самому себе обещания, урки неожиданно повскакивали со своих мест и бросились на него! Почти у каждого в руках было что-то тяжелое или колюще-режущее: от самодельных кастетов до заточенных ложек. А били и резали так, словно мстили за любимую женщину.

Афоня тоже вскочил как ужаленный, но не для того, чтобы убивать Бурлака-Двуреченского, а ровно наоборот! Он пытался что-то предпринять, метался по камере, орал и призывал всех остальных к ответу, особенно Балахну: «Мы же договаривались!!!» На что преступный авторитет хмуро отвечал: «На такое — нет.»

Ну а Юра, получая первые удары, лишь улыбался. А заодно… заранее начал повторять код, услышанный от Викентия Саввича в хижине фермера: «Три шестнадцать двести шестьдесят восемь, пять одиннадцать двести четыре, семь семнадцать пятьсот пятьдесят пять, шесть… ой, то есть… семь двадцать четыре тысяча девятьсот тринадцать». И затем повторил снова уже уверенно: «Семь двадцать четыре тысяча девятьсот тринадцать!»

Он припомнил код еще во время «домашнего ареста» на пароходе, возвращаясь в Россию из Штатов. И потом повторял про себя каждый день! На всякий