когда тебя спасал, вон одного из спящих псов Калки разбудил, — на этих словах Илья демонстративно погладил Декстера по загривку, пес, словно желая подтвердить его слова, гавкнул. — Значит, не все так плохо с его сердцем — вполне себе на месте и сопереживает живому. После эпопеи с Вратами он собирался вернуть тебя ей — воссоединить семью, так сказать.

Монстр пошел рябью, а потом его вовсе смыло проступившей водой, и напротив Ильи остался только ребенок. Оглушенный надеждой ребенок, которому лишь контрольного не хватало, чтобы разреветься. И Илье тоже досталось рикошетом, иначе бы он не сделал шаг к ней навстречу, а потом еще один и еще, пока не подошел вплотную и не обнял, прижимая к себе.

— Все хорошо, Лиз, — гладя ее по волосам, обещал он. — Все хорошо. Тебе ничего не надо делать — хватит с тебя. Теперь просто живи, для себя живи. Ничего ты им не должна. И мне ничего не должна. Ну-ну, не плачь. Все ж хорошо.

Она слышала, но не слушала, только побелевшие пальцы вцепились в его намокшую от ее слез черную футболку.

«Жаль, что со мной вот так легко не получится, — продолжая гладить девчонку по волосам, отстраненно подумал Илья. — В мое мрачное подземелье ни одно любящее сердце не сунется…»

Всякий раз, когда смерть перегрызала пуповину, соединяющую его с жизнью, душа не стремилась в круг перерождений, как это случалось с другими умершими. Всякий раз ее протаскивало через крошечные обрывки всех его жизней, пока не добиралось до первого воплощения — протодравидского мальчика с именем, обозначающим лучи солнца. И вот уже Кираном выкидывало в междумирье, где, ощетинившись сотнями «окон» в другие миры, щерилась на него череда вероятностей, предвкушая, как будет пытать душу, не успевшую вырасти во взрослом теле и окрепнуть. Они мельтешили вокруг него, пытаясь поймать взгляд, а когда ловили, мучили иными финалами, которые могли случиться, не прокляни его Калки. Столь изобретательны были они в своих пытках, столь коварны, что он никогда не мог вытерпеть их взгляда глаза в глаза слишком долго и очень скоро начинал орать от боли, несправедливости и обиды. Только тогда возвращали обратно в круг, который довольно быстро выплевывал его в новое тело, как абсолютно несъедобный продукт. И очень скоро все повторялось заново. Всегда повторялось. Неизбежно повторялось.

Но однажды Ями удалось-таки обмануть чудовищный круговорот и вытащить его душу. Она всегда хотела его спасти, но у нее никогда не получалось справиться с проклятием, потому украденную душу отдали Яме. Он же обманом всучил ее Сонг Вей в пару к ребенку, что та носила под сердцем, чтобы чуть позже Лин Вей поделил между ними проклятие, не подозревая, что возвращает то проклявшему.

Злится ли змея, укусившая себя за хвост? А проклятие? Наверняка было в бешенстве, ведь души проклятого и проклявшего перепутались и, скованные цепью не существовавшего доселе ритуала, сразу после смерти унеслись в череду перерождения. Долго оно не могло добраться до своей цели, потому и принялось грызть сотворившего, раз уж тому не повезло первым вынырнуть из круга. И ведь почти сгрызло, но цепь, продолжая работать в новом воплощении, притянуло к нему на помощь проклятого, окончательно все запутав. Восемь лет оно ждало, не понимая, кого из двоих можно трогать, кого беречь, пока в дело не вмешалась магия, вновь спаявшая разрубленное воедино.

Получившийся уродец так сильно мечтал отомстить за годы ожидания, что отчаянно бился в защитные чары, посылая копирующие вероятности сны. А когда пробился, от радостей потянул изо всех сил, и их хватило, чтобы Илью целиком утянуло в череду вероятностей, не убив при этом.

Предчувствие смерти обесценивает все — от привязанностей до смыслов жизни. С учетом проклятия, бесконечные восемь лет нашептывающего ему во снах о своих планах, каждый день превращался в самую настоящую пытку. Илья даже начал подумывать о самоубийстве, чтобы побыстрее прекратить это, но ему показали, что лучше не станет. Желая усилить агонию, проклятие открыло, кто проклял и почему, а еще что случается, когда ему по какой-либо причине не удается отравить тело, как было на этот раз.

В прошлых жизнях его нередко убивали родители, чаще матери, чем отцы, ведь они больше возились с детьми, а потому отравлялись быстрее. Поступить так с нынешними Илья просто не мог, ведь они столько для него сделали! О том, как же их защитить, он начал думать, пока еще действовала защита от Мьялиг. И был отличный вариант дождаться Дениса, объяснить тому суть дела, и проклятие непременно снимут! Почему нет? Ведь брат совсем не походил на одержимого местью Калки, пестовавшего свое горе, как иные живых детей. Но Денис возвращаться к семье не захотел. Пришлось брать дело в свои руки, только побег не увенчался успехом. Охрану усилили, родители чуть ли не по очереди дежурили, чтобы не оставлять Илью одного, не дав второй попытке ни единого шанса. Да и сам он, прячась от навязчивой заботы, постепенно пришел к мысли, что если брат вернуться не захотел, то и проклятие снимать не станет. Наверняка еще злился на Илью из-за того, что пришлось жить с творцами: без друзей, без родных, в совершенно враждебном обществе.

А потом умер Чешир. Кот-тотем прожил целых одиннадцать лет, даже удивительно, что столько проскрипел, особенно из-за атак проклятия. Теперь, когда последнее активировалось, стоило побыстрее сбежать из дома, в другую страну или хотя бы штат, а вот уже там лишить себя жизни, причем так, чтобы тело не нашли, в идеале — совсем. Тогда у родителей останется надежда, они не отравятся, не станут причиной его гибели, не понесут с собой этот вынужденный грех. И ведь почти получилось! Проблема в этом самом «почти».

Он сдался. В кабинете отца специально вел себя как можно отвратительнее, чтобы побыстрее выбесить и отправиться домой под охраной из творцов клана Ниланов. Дерзил и огрызался, пытаясь делать вид, что его это не заботит, а сам мысленно придумывал прощальное письмо, в котором объяснит все, потому что родители не должны были винить себя в его смерти. И таки сорвался по-настоящему, задав вопрос, мучивший по ночам целых восемь лет:

— Как часто ты сожалел, что у тебя забрали не того сына?

Заслуженная пощечина отрезвила, потому что ее отвесил не отец, замахнувшийся во второй раз, не он — проклятие, торопящееся получить долгожданную жертву.

«Не трогай его, — решился Илья. — Забери меня, а их с матерью не трогай».