любовниках весьма знатной и влиятельной дамы, а ты его распотрошил на её же глазах. Зачем тебе её ненависть? Женщины бывают злопамятны, а уж эта особа — особенно.

Лейтенант говорил на нашем языке вполне свободно: трудно понять, что он — иностранец. И светский политес знал очень хорошо — такого человека не грех и послушать. Я стал весь внимание.

— И ладно бы только она, — задумчиво продолжал мой ночной собеседник. — Этот джентльмен перепробовал практически всех дам этого несчастного города, и везде — заметь, везде! — пользовался шумным успехом и страстной любовью. Ты что, возмечтал встать на его место? — поверь, не тот у тебя шарм: салага ты ещё. И, потом, он — отпрыск старинного дворянского рода, а ты кто такой?

Я был сыном жестянщика и белошвейки, но отвечать не стал.

— Это ведь надо уметь: переспать со всеми, и никого не обидеть! Эти дурочки похвалялись друг перед дружкой, кто из них чаще с ним спал и в каких позах,…- сказал Лейтенант, задумчиво постукивая кончиками пальцев по грязной карте.

— А как же их мужья? — спросил я, совершенно подавленный.

— А что мужья? У них свои любовницы есть, так что они уж точно не обделены. У нашей аристократии весьма свободные нравы: отцы не очень-то переживают, с кем крутят шашни их дочурки. И они с покойничком тоже крутили — слава Пресветлому. Так что, дружок, можешь смело считать, что вся женская половина этого города — у тебя во врагах. Война и так много героев-любовников покосила, а тут ты ещё взялся, — не пойми, откуда. Так что советую по улицам без острой надобности не шастать. Не надо… Или родственники убитого для тебя убийцу наймут, или кто из обиженных женщин — это уж точно.

Разговор подходил к концу. Я, не дожидаясь, пока меня попросят выйти вон, спросил:

— Имею честь полюбопытствовать: кто тот мужчина с белым воротником, в сером камзоле, который с бургомистром в одной карете разъезжает? Мне он показался знакомым.

Сказать, что я Лейтенанта удивил, — значит, не сказать ничего. Он уставился на меня совершенно изумлённый, разглядывая так, как заморское чудо:

— Неужели даже иностранцы знают нашего Красавчика?! Откуда?!

В его голосе звучало столько вальяжности, что я сразу же поверил, что Лейтенант нашего знакомца не считает шпионом. Более того: я без труда уловил в нём и неприязнь, почти вражду. Мне в чужой стране до зарезу требовался союзник, тем более — из державников, и поэтому я, рискуя, выложил собеседнику вообще всё: когда и где мы этого Красавчика повстречали, и что думал Мясник про его золотые монеты. Рассказал и то, что наш попутчик исчез совершенно невероятным образом: в чистом поле, в овраге, что невольно делало слова Мясника о нечистой силе не лишёнными оснований.

— Мы тогда думали, что он — нихельский шпион, — честно сказал я.

— Возможно… Только не в том смысле, в каком вы думаете. Я этого Красавчика встречал в разных городах, и везде было одно и то же: никто не знает, где он родился, и кто его родня, откуда у него деньги. Зато все охотно с ним дружат: и бургомистры, и парикмахеры, работающие для аристократии. Приятный собеседник и дамский угодник. Идеальная фигура для выявления дворянских заговоров и прочего инакомыслия.

— Он в нашем Гренплесе тоже инакомыслие выявлял? Или всё же слабые места обороны?

— Хотел бы я знать, с кем он в вашей стране дружил…

— А давайте спросим? Вот возьмём за глотку в тёмном закутке — и спросим. Если что — мы с другом вас подстрахуем.

Лейтенант снова забарабанил пальцами нечто задумчивое.

— Ну, так как? — не выдержал я долгой паузы.

— Вот сижу, думаю: зачем мне идти под суд из-за каких-то пришлых прощелыг из недавней вражеской страны? Похищение человека, пытки, тяжкие телесные повреждения — я ничего не забыл? Или вы заодно и убийство мне посоветуете, чтобы все концы в воду? Если он окажется, вдобавок, тайным сотрудником Стражей державы, то меня тогда, заодно, и звания лишат. Посмертно. Без пенсии жене и детям.

Он сказал это так солидно, так веско, что я сразу же почувствовал себя рядом с ним жалким мальчишкой. Конечно, этот опытный державник законы знал получше моего, но ведь не законом единым жив человек, но и правдой тоже…

Конечно, как можно надеяться, что в чужой стране чужой тебе человек сразу же согласится вместе с тобой руки марать?

— Ради справедливости, — сказал я. — Нельзя позволять проходимцам мутить воду в твоей стране. Если он божегорский шпион, то что тогда? Вы будете утешать себя, что законы нарушать нельзя, и вы остались чистым?

Он был всё-таки патриот, этот офицер с грустными глазами. Я явно задел его за живое, но он в тот день не пожелал развивать щекотливую тему и отправил меня спать, как провинившегося ребёнка.

— Ну, что?! — жадно спросил меня Малёк, когда я вернулся к нашей замызганной палатке.

— Этот наш старый знакомый умеет выбирать себе друзей… — ответил я туманно и только рукой махнул. — Нам до него никак не добраться.

Тем не менее, этот год сумел запомниться мне на всю жизнь. За несколько дней до нашей отправки на войну, когда наёмников уже перестали отпускать в город, мне вручили записку, сопроводив её скабрезной улыбкой. Её текст, начертанный женской рукой, украшенный причудливыми завитушками, гласил:

«Если в вашей душе ещё не угасло пламя страсти, то приходите на свидание в 11 часов вечера к [место встречи]. Когда я вспоминаю такого красавчика, то не могу спать спокойно! Чтобы ночь прошла незабываемой, возьмите с собой вашего маленького друга. Ваша Л.»

Что ж, у этого Лейтенанта чувство юмора ещё не угасло. Я не стал показывать записку Мальку, чтобы он не взбесился от её двусмыслия, просто сказал ему:

— Малёк, нас зовут на захват старого знакомого. Ты пойдёшь?

— Спрашиваешь! Пока всю душу из него не вытряхнем, — спать не буду!

Нам, прошедшим школу Учителя, миновать посты охранения было плёвым делом. Мы просто проползли на пузе поллиги, а охрану при этом совсем не видели. Аж в груди всё закипело от такой расхлябанности — так бы и встал, врезал по морде, а потом доложил командиру полка: пусть ещё и он добавит. Но у нас были неотложные дела в тот день…

Мы, как записка и требовала, пришли на указанное место и торчали там, как мишени. Городская стража подходила к нам, пыталась наехать, но мы были само воплощение невинной кротости и смирения и трезвые, аки агнцы новорожденные. Подходили какие-то хулиганы… ну,