— Да так… ты пассажира видел?

— Ну… мельком. А что?

— Узнал?

— Э-э-э-э-э… вряд ли.

— А ты помнишь овраг, когда мы в Гренплес топали?

— Ах, ты!.. Ну, блин! Точно — ОН!!! А я-то думаю…

— Вот то-то же!

— Шпион, точно шпион! Я так и знал! Вот, гадина! А давай мы его… того!

— А ты его адрес знаешь? Думаешь, нам его в ратуше скажут?

— А что же делать?!!

— Подумать надо…

А подумать было о чём. Например, о странных золотых монетах идеально круглой формы. В наших руках успели побывать и нихельские монеты — так вот, среди них я не нашёл ни одной, которую мог бы сравнить по правильности с монетами, щедро отсыпанными странным путником. Обработка ребра у них не дотягивала до «образца». Создавалось ощущение, что этот наш «приятель» — выходец из некой ну очень уж развитой заморской страны. Которая легко штампует монеты более лучшего качества, чем их делают в наших странах. Но что это за страна такая, и какой у неё интерес в наших делах???

Мои мысли были прерваны появлением в нашем лагере лейтенанта из Стражи державы. Я заметил, как физиономия нашего десятника вытянулась, когда он поглядел в его сторону. Мне это показалось удивительным: ну, приехал ещё один хлыщ, — правда, не расфуфыренный и не заносчивый. Прибыл верхом, как простой гонец, и одет по-простому, в серый облегающий камзол. Никаких наград на груди нет, только знаки различия на рукавах. Легко соскочил с седла, небрежно кивнув ординарцу штаба, который кинулся услужливо привязывать его лошадь. Придерживая рукой меч, зашагал в гостеприимно распахнутую дверь.

Меня поразили его глаза: умные, глубокие и бесконечно печальные, как будто бы он схоронил всех родственников. Лицо — узкое, и маленькие усики на нём.

— Ого, кто к нам пришёл… — протянул десятник.

— Подумаешь, лейтенант, — пожал я плечами. — «Почти что сотник». Невелика птица.

— Сопляк ты, — презрительно фыркнул тот в ответ. — Не лейтенант, агосподин лейтенант. Этот человек у нас в стране — самый главный среди «ночных сов».

— Что-о-о-о-о-о?!!! «Ночных сов»?! Не может быть…

У меня аж ноги подкосились. И это — самая главная «сова» Нихелии?!

— Значит, набор будет.

— А нам можно попробовать?

— Если жить не хочешь, то — ради бога.

На другой день начался этот самый отбор. Нам выделили поляну за лагерем, все командиры сидели на скамье, покрытой красным бархатом. Приехал даже важный бургомистр, ещё какие-то местные шишки и с ними — целый цветник щебечущих барышень, на которых мы взирали с жадным любопытством, капая слюной, а они как будто бы не замечали наших жадных, призывных, вожделенных взглядов: кабацкие шалавы нам изрядно приелись, и хотелось бы ягодок посвежее…

— Оп-ля! — присвистнул я. — Кто к нам приехал… Узнаёшь?

— Да я его в первый раз в жизни вижу! Важный гусь…

— Да я не об этом. Ты карету узнаёшь?

— ???

— Это ведь на ней тот самый хмырь ехал…

— !!!..

— А ОН умеет выбирать себе друзей…

Бургомистр о чём-то заговорил с командиром полка, а кисейные барышни стояли кучкой в сторонке, прикрываясь от солнца белыми зонтиками. Их мужчины прогуливались кругами, ведя меж собой светские беседы и покуривая трубочки. Вся эта компания явно составляла местную элиту, и все они хорошо друг друга знали.

Очень скоро стало понятно, почему к нам заявилось столько гостей: Лейтенант устроил попарные состязания между претендентами. В этих местах, удалённых от столицы, развлечения были нечастыми гостями, и аристократия не могла упустить такой великолепной возможности. Простой народ тоже притащился поглазеть, но поле загородили невысоким заборчиком, поставили охрану, и работяги смотрели на нас издалека.

Мне достался громила — настоящая ходячая картина «дикий варвар»: могучая шея, бритая голова, лицо в шрамах и с торжествующей ухмылкой. Само собой, у него имелся обоюдоострый топор, которым тот поигрывал, как невесомой игрушкой. Густая борода и вонючая безрукавка. Э, погоди, как так — топор?!! Мы тут что, будем играть с боевым оружием?!!

Оказалось, что да: всё было организовано не по-детски. И никаких тебе условий драться поосторожнее, без травм, как требовал наш Учитель, не желавший растерять учеников за неделю. Мы с Мальком на этом народном празднике выглядели как ходячее недоразумение: и возрастом мы тогда ещё не дотягивали, и трупов на нашей совести имелось явно поменьше, чем у иных участников. Я даже перекинулся парой слов со своим другом: мол, не погрешим ли мы против своей совести, участвуя в этих явно живодёрских состязаниях? — Учитель ведь не велел нам убивать людей просто так, ради самоутверждения. На что Малёк ответил: раз тут такие правила, то почему нет? видать, очень сильно ему хотелось подзаработать побольше…

Но неужели эти барышни, такие тонкие и изысканные, будут смотреть, как тут проливаются вёдра крови?! Вот этого мне никак было не понять. Да, их присутствие, как я почувствовал, определённо возбуждало наёмников, готовых рвать и метать ради их единственного благосклонного взгляда, но неужели они будут спокойно смотреть, как людей, живых людей, на их глазах будут потрошить, словно свиней на бойне?! — вот именно ЭТО мне казалось тогда непонятным и невероятным.

Но солнышко светило, и травка зеленела. Время подошло, и начальники дали отмашку на старт состязаний.

Зазвенело железо, послышались стоны и предсмертные вскрики. Очень мало кто проявил виртуозное мастерство во владении оружием: наёмники тупо рубились, надеясь, что противник окажется физически слабее или быстрее выдохнется. Но зато каждое ловкое движение поощрялось снисходительными аплодисментами уважаемых мужей и восторженными вздохами их женщин — жён, любовниц, сестёр или дочерей.

Поверженных бойцов быстро утаскивали за руки — за ноги, и выходила следующая пара. Я не мог не отметить про себя эту нихельскую педантичность и организованность; однако, пришёл и мой черёд.

Я, как человек неженатый, позволил себе покрасоваться перед нихельскими женщинами: я нарочно повернулся в их сторону, раскинул руки, словно желая обнять их всех и сразу, улыбнулся от уха до уха, поклонился и только тогда обратил свой снисходительный взор на своего «варвара». Эта нехитрая уловка сработала: мой противник, явно не специалист по тонкому обольщению, мгновенно рассвирепел, как кабан на весеннем гоне, и бросился на меня, сломя голову, замахнувшись своей страшной секирой.

Уйти от первого удара было делом несложным: я пригнулся, и смертельная сталь свистнула у меня поверх головы. А вот потом мне пришлось понервничать: мой противник рубил и сверху вниз, и справа-налево, и слева-направо. Причём, рубил так, что его не очень-то и заносило силой своего же удара: его удары шли по замкнутому контуру — вот, казалось бы, лезвие идёт вправо,