землянке нашлось сразу несколько. За каждый допрос переводчику полагалась пара лишних пачек махорки, иногда перепадала буханка хлеба или другой харч — словом, покрутишься переводчиком у начальства в штабе — не прогадаешь. Я тоже вызвался в переводчики — у меня с немцами были свои счеты.　

— Сиди, Абр-р-рам, — наверное, ты знаешь только свой евр-р-рейский, — съязвил комиссар, особенно налегая на картавое «р». — У меня уже были такие переводчики.　

— Как хотите, вам виднее, я только хотел помочь.　

— А откуда вы знаете немецкий? — спросил он сухо у высокого худого русского парня, заросшего щетиной и грязью, но все еще сохранившего следы былого интеллигентного облика.　

— Я окончил филологический факультет Ленинградского университета, немецкое отделение.　

— Хорошо, это подойдет, собирайтесь в штаб.　

— Не повезло, Цейтлин, не повезло, упустил «пайку», — подтрунивали надо мной в землянке, когда переводчик с комиссаром ушли.　

«Дурачье, вы дурачье, что мне вам объяснять, — подумал я про себя, — скажи им, что я учился в немецкой школе и у нас дома говорили только по-немецки, так они, чего доброго, еще подумают, что я “шпиён”. Тут много не надо, раз — и к стенке, поди потом доказывай им…»　

Мы потушили коптилку, сменили на ночь дозор и улеглись. Опять кто-то идет, открывает дверь, отряхивает снег. Смотрим, снова комиссар и с ним ленинградец-переводчик, светит карманным фонариком.　

— Рядовой Цейтлин, вставай, прошу сюда! Зажгите свет.　

— Посмотри, ты сможешь прочесть и понять эти документы? Они вроде написаны старонемецким шрифтом, мы их нашли у пленных. Он развернул стопку бумаг. Я посмотрел, полистал — обычный готический шрифт.　

— Ну, конечно, это же проще простого. У нас каждый ребенок это прочитает. У нас в Латвии только по такому немецкому шрифту и учили в школах.　

— Хорошо, одевайся! Некогда возиться… мать вашу так, всякие тут переводчики, — и он еще добавил такую трехэтажную фразу, которую не буду воспроизводить из приличия.　

Привели меня в большую землянку к командиру нашего артполка. Он носил три шпалы в петлицах и на рукавах — это звание подполковника (тогда еще не было в Красной армии погон). Поздоровался командир со мной за руку, спросил, откуда знаю немецкий, предложил закурить и велел как можно скорее перед допросом расшифровать записи, а сам занялся какими-то бумагами и топографическими картами. Я, понятно, сразу приступил к делу.　

В землянке расположился штаб, тепло, горит электричество, непрестанно звонит телефон. Сидят тут несколько лейтенантов, адъютант, комиссар, принимают рацию, приказы, вызывают рассыльных; вокруг землянки человек 10 несут вахту. Я дымлю, углубляюсь в чтение, рукопись примерно на 200–300 страницах, а мне дали на это не более часа. Пока содержание идет пустяковое — какие-то любовные письма, стихи, — сплошная лирика, но читаю подряд каждый лист, может быть, это шифровка. Читается легко — чертовски знакомые каракули, мне кажется, некоторые из них я даже где-то видел: «Да это же, черт возьми, почерк Арнольда!» Меня словно обухом ударило по голове. «Это же его дневник и его переписи Нибелунгов!» Только теперь до меня дошло, что это Арнольд попался к нам в плен. Но я тут же сообразил, что не могу сказать начальству об этом, что знаю его, — это было бы просто опасно для меня самого — поди объясняй им эту историю.　

— Здесь ничего интересного нет! — докладываю я командиру полка, бегло пролистав до конца все записи, — это какая-то семейная хроника и личная переписка. Разведданные можно будет получить только в ходе допроса. Я готов.　

— Хорошо, сложи бумаги. Введите пленных и начнем! — распорядился командир, обращаясь к одному лейтенанту.　

— А вы (это относилось ко мне и к комиссару) усаживайтесь поудобней, поближе к столу.　

Ввели трех высоких, здоровенных немцев и среди них — Арнольда. Я углубился в бумаги, чтобы не встретиться с ним взглядом, не выдать себя. Впрочем, меня бы тогда, наверное, и родная мать, будь она жива, не узнала — я был с длинной рыжей бородой, заросший слоем грязи и копоти, в замызганной телогрейке и ушанке.　

Арнольд окинул землянку безразличным, пустым взглядом и уткнулся в землю.　

— Ну что, довоевались? — поприветствовал их командир и сказал, обращаясь ко мне:　

— Передайте им, что, если они хоть малость соврут, нянчиться не будем, вздернем в два счета к чертовой матери… и так далее.　

Я постарался как можно точнее передать его угрозу и предложил командиру начать с крайнего. Это был Арнольд. Я подозвал его поближе. Он был в мундире, но уже без шинели. Застукали его с какими-то катушками телефонных проводов — он был связным и принимал передачи из немецкого штаба. Меня об этом предупредили, и я знал, что следовало из него выуживать.　

— Военнопленный! — начал я строго, не поднимая, однако, головы. — Ваша фамилия?　

— Келлерман, — последовал негромкий ответ.　

— Имя?　

— Ганс.　

— Место рождения?　

— Кельн.　

— Профессия?　

— Штудировал право.　

— Где?　

— Там же, в Кельне.　

— Чин ваш?　

— Ефрейтор.　

— В каких частях служили?　

— В пехоте.　

— Имеете ли специальную военную профессию?　

— Нет, военной профессии не имею.　

— Ну, вот что, хватит врать! Вас, кажется, предупредили, чем это пахнет! — выпалил я, и собственный голос показался мне каким-то чужим, неестественно огрубевшим. — Имейте в виду! Наша разведка располагает исчерпывающими сведениями о каждом из вас в отдельности, и если сейчас вы чистосердечно не признаетесь, то немедленно после допроса будете расстреляны. Так вот, слушайте. Нам известно о вас персонально следующее: ваша фамилия — Рейншюссель, имя — Арнольд, вашего отца зовут Теодор, родились вы не в Германии, а в Латвии, в Риге, в 1922 году. Нам известны даже улица и номер квартиры — Лачплеша, 21—4. Мы знаем не только о вас лично, но и о ваших родителях, что они ежегодно ездили в Тильзит продлевать германское подданство, и даже о вашей бабушке, фаворитке императора Вильгельма II, что она умерла в 1939 году, когда вы из Риги эмигрировали в Померанию. Ваша бабка тогда от волнения скончалась в порту на трапе парохода «Штойбен». Да и все остальное для нас не секрет…　

Арнольд побледнел, как полотно, на его лице не осталось ни кровинки. Казалось, этот здоровяк-верзила вот-вот упадет. А я вошел в такой раж, что уже не замечаю недоуменного взгляда командира, в нетерпении ожидавшего перевода моей тирады. Мы договорились, что он будет задавать вопросы мне, а я их буду переводить пленным. Но я уже совершенно этого не придерживался и продолжал:　

— Имейте в виду, мы предупреждаем вас в последний раз! Нам слишком многое известно о всех вас троих, знайте, что ваша жизнь теперь исключительно в ваших собственных руках! Ну как? Будете говорить?　

— Да, я расскажу, только