был любимцем еврейского общества, человеком-легендой, олицетворяющим свой город, подобно одесским персонажам Бабеля. Накануне приезда Буби в Израиль, в 1974 году, в местной русской газете «Наша страна» появилось следующее лаконичное объявление: «Наш Буби прибывает сегодня из Вены в 2 часа ночи». И все бывшие рижане знали, о ком идет речь, — это приезжает Буби (Шмуэль) Цейтлин, и в аэропорту в Лоде его встречали сотни людей.　

Впервые я встретился с Буби в начале 60-х годов на новогоднем вечере у наших рижских приятелей. Было уже за полночь, играла негромкая джазовая музыка, кто-то танцевал, все мы были слегка навеселе, и тут Буби стал рассказывать нам эпизод из своей жизни, навеянный новогодними воспоминаниями далекого прошлого.

— Так вот! — начал он, обращаясь к нам, группке молодежи, стоявшей в прихожей. — Если всё уважаемое начальство тут в полном сборе и все молчат, то позвольте мне вам кое-что рассказать. Ничего от лукавого, все принимайте за чистую монету, без балды! Что порой может случиться в жизни, того не придумаешь никакой самой буйной фантазией. Вот такое случилось со мной и нашим соседским мальчишкой Арнольдом, другом моего детства. Хотите верьте, хотите нет — это ваше дело. Сейчас, действительно, такое не случается. Это будет вам новогодняя история, только слушайте и не перебивайте, вопросы потом.　

И так до глубокой новогодней ночи мы с изумлением слушали его рассказ, связанный со столь необычайным стечением обстоятельств и столкновением человеческих судеб, что потом я не раз искал встреч с Буби и расспрашивал его о подробностях и деталях своеобразной жизни довоенной Латвии 20—30-х годов. Вернемся, однако, к самому рассказу Буби.　

— Началась эта история в Риге в 1927 году, когда мы переехали с улицы Реймерса на Лачплеша, 21. Мне было тогда семь лет, и в первый же день приезда мне повстречался на лестничной клетке блондин-юнец из соседней квартиры — наша дверь была как раз напротив его двери. На следующий день мы уже стали друзьями и познакомили наших родителей. Мой отец был особенно доволен тем, что нам достались такие приличные, добропорядочные и спокойные соседи.　

Это была старинная немецкая семья по фамилии Рейншюссель — местные родовитые прибалтийские немцы. Они жили в этом доме очень давно, по крайней мере, еще со времен Первой мировой войны. Арнольд и его сестры Зиги (Зигрит) и Элеонора здесь и родились. Отец их — скромный чиновник, работал бухгалтером, а мать, сколько я ее помню, вечно стряпала и хлопотала на кухне. У них в доме всегда что-то варилось, жарилось, парилось…　

С ними жил еще племянник Курт, двоюродный брат Арнольда, внешне очень похожий на Геринга — типичный ариец-блондин, забияка, борец и боксер.　

Их бабушка, бывшая фрейлина при дворе императора Вильгельма II, была всеми почитаемой, знатной особой, настоящих «голубых» кровей. В их гостиной во всю стену висела написанная маслом картина «Въезд кронпринца Вильгельма II в Иерусалим», и бабушка с гордостью говорила, что та стройная, расфранченная «медхен» слева, на переднем плане, — это именно она. Эта картина была реликвией, а связанные с нею всякие придворные истории о паломничестве бабушки вместе　с германской императорской свитой в святые места были их семейной гордостью.　

Зажили мы с Рейншюсселями добрыми соседями, не раз ходили к ним в гости, встречались за семейным столом, отмечали вместе их Рождество, Новый год, праздновали дни рождения детей.　

Буби Цейтлин. 1941 г.

В канун новогоднего праздника, когда Рейншюссели затаскивали на третий этаж огромную елку и украшали квартиру, у нас, детворы, задолго до праздника уже начинало подниматься настроение, мы предвкушали вкусный праздничный ужин и беззаботное веселье.　

Начиналось у них Рождество с того, что их отец останавливал детскую возню за столом и, убедившись, что все сидят строго на своих местах, зажигал на елке свечи. Это были самые торжественные минуты. Гостиная превращалась в волшебный замок. Огни елки яркими бликами отражались в полированной мебели, как в зеркале, серебром переливался серпантин, повсюду на полу были рассыпаны разноцветное конфетти. Глаза у детей от возбуждения и огоньков свечей сверкали, как у волчат. Вся детская компания была в нарядных костюмчиках, все прилизаны, приглажены.　

Мы с братом Элей сидели рядом с Арнольдом, высоким, голубоглазым, краснощеким мальчуганом. Он — в коротких вельветовых брючках, светлой рубашке и, как все остальные, аккуратно, коротко подстрижен и расчесан на пробор.　

Младшая красивая Зиги (это была моя тайная симпатия) и высокая полная Элеонора — обе с длинными косами, по-школьному туго заплетенными с яркими лентами, держались вместе. Вокруг нас, детворы, хлопотали мать Арнольда и бабушка, приносили и уносили разные чудесные блюда с приятно пахнущими, щекочущими нос, яствами, просили кушать и не стесняться, спрашивали, не добавить ли чего-нибудь еще; словом, ничего лучше и придумать нельзя было.　

Я от природы довольно сухой человек, всякие там эмоции и сантименты не в моей натуре. Но к ним в квартиру я всегда входил с каким-то чувством благоговения, как в театр или музей. Поражали удивительный порядок и чистота. В книжных шкафах и на открытых полках, словно солдаты в строю, выстроились сотни дорогих книг, большей частью редкие старинные фолианты в кожаных переплетах. Для каждого ребенка здесь был предусмотрен свой уголок для занятий. В квартире было пять комнат, и в каждой все на своих местах, каждая вещь будто бы срослась со своим местом.　

Я очень любил листать с Арнольдом интересные книги и журналы, иллюстрированные яркими картинками. Мы читали по очереди, проглатывали массу невероятных историй и приключений. Не выходя из их гостиной, мы в мыслях пересекли с ним все моря и континенты, бывали разбойниками, пиратами и мушкетерами, терпели кораблекрушения и открывали новые страны…　

Арнольд был на год моложе меня, но это был на редкость смышленый парнишка, с ним можно было беседовать на любую тему, он многое знал и мог часами рассказывать, никогда не повторяясь. Впрочем, я отвлекся.　

Так вот, рождественский праздник был в разгаре. Наевшись, дети поочередно начинали выступать: кто декламировал, кто пел, иной даже читал свои собственные стихи. Здесь существовало единственное правило: выступить должен был каждый и за это он получал заранее заготовленный приз. Затем мы начинали громко звать Деда Мороза.　

Улыбающийся отец вставал из-за стола — будет Дед Мороз, будет и мешок с гостинцами-подарками. Переодевшись в Деда Мороза, отец Арнольда бывал очень весел, от души шутил, в праздники он всегда был балагуром, охотником до смешных выдумок. Никогда не скажешь, что этот человек всю жизнь занимается скучным бухгалтерским трудом. Он водил хоровод