закончили довольно быстро, потому что гостей было больше, чем обычно. Я убедила родителей позвать Владимира и его дочерей, надеясь, что присутствие пахана смутит их.

Не смутило.

Папа раньше любил бильярд, но почему-то не прикасался к кию… как раз с моего шестнадцатилетия. Он даже переделал все комнаты со столами в музыкальные комнаты или другую странную ерунду.

Что это значит?

Чувствую, что мне не понравится ответ. И мертвый Владимир станет самым последним в списке печальных событий этого месяца. Если вообще его смерть можно считать чем-то грустным.

Папа качает головой, то ли пытаясь отогнать воспоминания, то ли отказываясь отвечать на вопрос. Тогда Эйден хватает его за лицо и заставляет смотреть на него.

– Ты помнишь правила. Если не расскажешь ты, я просто пристрелю тебя и расскажу все сам, – рычит он. – Поведаю о страшной тайне, которую ты раскрыл мне, когда я приходил к тебе в первый раз.

И тут отец начинает плакать. Эйден отпускает его и отступает. Папа смотрит на меня, и его взгляд разбивает мне сердце. Слезы стекают по его резко постаревшему лицу, огибая морщины. Он всхлипывает и хрипит:

– Прости меня, родная. Молю, прости.

Не могу ничего ответить. Я замираю не в силах даже открыть рот. Отец называл меня так лишь однажды. Когда умерли Рома и дядя Николай. Одно это не сулит ничего хорошего.

– В тот день я пошел искать тебя, но встретил Надю, – начинает отец. Он даже не доходит до сути, но я… понимаю все. Боже мой! Хочу убежать, вылезти из своего тела, уснуть и проснуться, когда все это закончится. – Она плакала, и я спросил, в чем дело. Надя молчала, говорила, что ты запретила рассказывать. Но все же спустя некоторое время призналась. Она рассказала, где…

Отец запинается. Он заставляет себя смотреть на меня. Наблюдать, как каждое слово ломает меня. Эта пытка не идет в сравнение с тем, что пережила я.

– Надя сказала мне, где вы с Ораном и Конналом, – их имена отец произносит сквозь плотно стиснутые зубы, – и что они с тобой делают.

Обличенная в слова горькая правда, которую я уже осознала сама, делает еще больнее. Отец знал. Знал до свадьбы, что они со мной творили. Как насиловали и терзали, словно я не человек, а ничто. Пустое место, игрушка, с которой можно поступать, как им заблагорассудится.

– Я прибежал как раз в тот момент, когда они вышли из залы, – несколько новых слезинок стекают по мокрому лицу отца. Мама громко втягивает воздух, но я смотрю лишь на того, кто, как я думала, должен защищать меня. – Они не стали ничего отрицать, но, когда я пригрозил разорвать помолвку, пригрозили убить тебя, Аврора. Мы тогда были слабее, и ирландцы уже отняли у меня сына. Я не мог потерять еще и тебя… не мог.

Хочу закрыть уши и заглушить голос отца, признающегося в самом страшном. Он мог прекратить все. Избавить меня от страданий. Владимир бы мог помочь в тот день. Оран и Коннал совершили бесчинство, взяв меня и обесчестив. Но отец не стал. Он не был стеной. Он был таким же трусом, как и все остальные. Я защищала его молчанием, делала все, чтобы избежать войны. Вот как оказывается: девочка-подросток была сильнее взрослых мужчин.

– Не мог потерять, но отдать очередному ублюдку смог? – ядовито замечает Эйден, скрестив руки на груди.

Отец игнорирует Эйдена и полностью сосредотачивается на мне.

– Родная, ты должна понять… – бормочет отец. – Тогда я не помог тебе, но сейчас я сделаю все, чтобы Гидеон Кинг не смог обидеть тебя.

– Ублюдок! – вдруг рычит мама. Если бы я не была в таком шоке от его признания, то удивилась бы жесткости в ее тоне. – Как ты мог?!

Всхлипнув, не позволяю слезам пролиться. Трудно принять, что собственный отец участвовал в разрушении моей жизни. Но у меня осталась гордость и сила, появившаяся благодаря Гидеону, верящего в меня. Благодаря Селене, показавшей, что семья не начинается кровью и что женщина способна на все. Благодаря Доминику, пришедшего на помощь к незнакомому человеку. У меня есть люди, которым я не безразлична. Рома и Юля гордились бы мной.

– Что я должна понять? – горько усмехаюсь. – Что ты трусливый лжец? Я уже поняла. Они насиловали меня более четырех лет. Они убили моих брата и дядю. Оран не хотел заканчивать веселье. Если бы я родила, как предположил Владимир, я бы не избавилась от всей боли.

Перевожу дыхание.

– Я участвовала в убийстве Сергея и Орана, – заявляю я. Родители удивленно переглядываются. Пора бы им забыть стереотипы о хрупкости женщин. На дворе, черт возьми, двадцать первый век. – Я отомстила и за Юлю, и за себя. В вашей помощи я не нуждаюсь. Меня спас Гидеон Кинг, а не вы.

– Милая, я не знала, клянусь… – мама громко плачет. Тушь стекает по раскрасневшемуся лицу. – Мне так жаль.

Эйден издает какой-то нечленораздельный звук и подходит к ней. Опустившись на корточки, он цедит:

– Скажи еще, что не видела следы от всех побоев на ее теле после заключения брака.

Мама отводит взгляд от меня и опускает голову. С моих губ срывается истеричный смешок. Все они знали, просто отец закрывал глаза на то, что видел, а мама закрывала глаза, чтобы ничего не увидеть.

Эйден достает пистолет и направляет в голову отца. Папа смиренно кивает и прикрывает глаза. Автоматически подпрыгиваю, больно дернув рукой, и кричу:

– Стой!

Эйден удивленно поднимает брови и говорит:

– Они заслуживают смерти. Ты уже догадалась, что Надю покалечил именно твой отец? Он стал параноиком и побоялся, что она откроет рот. Игорь сначала попросил ее разузнать, как ты живешь с Гидеоном. Ему не понравился ее ответ, и он отправил ее в больницу.

Качаю головой. Да, я уже догадалась. На похоронах Юли Надя подошла ко мне и задавала странные вопросы. Она была избита, так что вряд ли отец мило просил ее. Еще одна причина, чтобы возненавидеть его, но все же он мой отец.

– Они выполнили твои условия, – не смотрю на родителей, плачущих в унисон. Слезами не стереть все, что я перенесла. Слишком поздно. – Пощади их. Я не прощаю их, но им жить с этим.

Эйден с сомнением смотрит то на меня, то на моих родителей. Пусть он выбрал чересчур драматичный способ поведать мне правду, однако это сработало. Сомневаюсь, что они признали в своих грехах при других условиях. У Эйдена определенно проблемы с психикой, но все же я была права. Он