с Розой Люксембург в окружении солдат; маленькая женщина, которая шла совершенно спокойно. Князь интересовался Драхом и цитировал «Конвульсии Парижа» Максима Дюкана для сравнения с похожими типами эпохи Коммуны. Поразительно в Бюлове то, что он, главный виновник мировой войны и гибели Германии, имеет такую явно спокойную совесть. У него то же румяное, отдохнувшее, почти миловидное лицо, с которым он уже двадцать, даже сорок лет назад (столько я его знаю) разглагольствовал, разбрасывался цитатами и остроумно, как подобает перед красивыми женщинами, болтал. Во всех событиях, происходивших в мире, он видел всегда лишь свое розовое отражение в зеркале. Счастливчик, разумевший всегда лишь собственное счастье; и даже теперь, уже после катастрофы. – В. рассказывал, что в отеле «Эдем» граф Шт., друг антиквара Липпмана, несколько дней назад устроил праздник, где десять голых матросов исполняли танцы и прочее; в отеле «Эдем», где размещаются дивизия стрелков-гвардейцев и чета Бюлов и где Роза Люксембург так «спокойно» шла на смерть. Берлин во время революции являет странные контрасты. – Днем навестил Альфреда Ностица, который с сегодняшнего дня здесь.

Берлин. 25 января 1919. Суббота

Похороны Либкнехта и жертв спартакистского восстания. Спартакисты объявили о сборе и начале шествия в двенадцать с Аллеи Победы. Однако утром правительство оцепило весь внутренний город и Тиргартен; был выставлен мощный воинский контингент, орудия и пулеметы на Аллее Победы, у Рейхстага, у Бранденбургских ворот, на Потсдамской площади; вдобавок заграждения, которые можно было пройти лишь по пропускам. Вследствие этого Аллея Победы к 12 часам была безлюдна; траурная процессия двигалась от Народного театра на Бюловплац к Фридрихсхайну, мимо него и дальше, за город, в Фридрихсфельде. Я видел ее между пивоварней Бётцова и Ландсбергерштрассе. Впереди повозки с гробами, по четыре на обычных грузовиках (на одном можно было прочесть «Продажа фруктов» и имя владельца), всего тридцать три гроба; гроб Либкнехта, отмеченный огненно-красной лентой, рядом с тремя другими на передней машине, которой правил возница в выцветшей полевой форме. Подлинно пролетарские похороны для народного трибуна. Совсем иначе, чем торжественное погребение семи матросов на повозках из императорских конюшен. Также контраст этих пролетарских массовых похорон в унылой восточной части Берлина с воинской охраной, выставленной для того, чтобы не допустить их в лучшие кварталы, и состоящей из пушек и солдат в касках и с пулеметами, весьма показателен для нынешней ситуации, для этой стадии революции. Движение распалось на две части; так как и войска, защищающие центр, – социалистические и, вероятно, не были бы надежны ни для какого буржуазного правительства. Одиннадцать миллионов избирателей Эберта дают ему власть, которую он здесь воплощает в войсках. – Письмо от Бехера (подлинного поэта и предтечи спартакизма) от 21-го из Вюстегирсдорфа в Силезии; немного задумчивое и тревожное: «Я здесь в гостях у тещи: в маленькой силезской горной деревушке, среди снегов. С моим здоровьем по-прежнему всё очень хорошо. Тем не менее не могу пока сказать, что совершенно счастлив. Но я как-то всё же на пути к этому, хотя цель кажется мне дальше, чем когда-либо. Я, в общем, работаю, но и здесь скоро должно появиться Нечто Новое». Это резко отличается от недавних фанфар.

Берлин. 26 января 1919. Воскресенье

Голосовал за прусское Нац[иональное] собр[ание] за демократический список: Трёльч. Небольшая явка; я прошел сразу, тогда как в прошлое воскресенье должен был отстоять час в очереди. – Альфред Ностиц и Людвиг Штейн завтракали у меня. Штейн собирается в Париж. Дал ему письмо для Агенена. По мнению Штейна и Ностица, «вопрос о вине» всё больше выдвигается в центр мировой политической ситуации из-за его влияния на настроения в Америке. Здесь проявляется то, как сенсационно-заостренные и личные, но относительно второстепенные и во всяком случае бесплодные вопросы приобретают решающее значение благодаря наивной необразованности американской газетной публики, ставшей всемирным арбитром. Я усматриваю в этом по меньшей мере такую же опасность для будущего развития и реального прогресса, как в империалистических или большевистских опытах с насилием.

Сын Газенклевера в Каммершпиле. Немного блеска и сияния пубертатного возраста как приправа к плохой, искаженной пьесе. Поэтически сносно выглядят лишь сцены с барышней. В остальном – сплошь мелькающие в темноте, как летучие мыши, перепутанные фигуры; нить не уловить. Настроение времени действует истерично-революционно. Только одно ощущается также и в этом весьма рыхлом произведении – переход немецкой интеллектуальности от почти чисто культурного революционизма, какой представляли Ницше и позднее, в девяностые годы, наш круг в искусстве и литературе, к практическому, политическому и экономическому радикализму, крайним проявлением которого стало нынешнее спартакистское движение. Кто желал всерьез осуществлять наши требования, вероятно, должен был вступить на этот путь. Упрек в эстетизме, который делали движению девяностых годов, был, возможно, справедлив, поскольку оно не делало с достаточной энергией этих политических и экономических выводов. Немецкие интеллектуалы ныне находятся в процессе нового обретения политической веры. Возможно, ложной веры, но последовательно выведенной из отрицаний, грез и опыта последних тридцати лет; доктрины, которую они выработали: назовите ее для удобства коммунизмом. Но вопрос в том, есть ли за этим сила для действия и если да, то сколько ее. Сила не только для вооруженных или интеллектуальных путчей, но и для плодотворного политического и социального строительства. Это сомнение, возможно, и есть то, что нас сдерживало; Германия была для нас слишком хороша, чтобы ставить на ней эксперимент. Впрочем, это была Германия тех времен.

Берлин. 27 января 1919. Понедельник

День рождения Кайзера; примерно год назад началась революция. Обедал у Георга Бернхарда и его супруги с Бергером, который в государственном министерстве создает «Службу новостей» (политическая полиция). Он до сих пор консерватор, докладчик и âme damnée[320] Бюлова. Бергер полагает, что у нас вообще не было революции; старый режим просто напялил на себя красный колпак. Бернхард процитировал слова Бюлова: он всё еще видит тех же самых старых цирковых кляч, которые прежде бежали рысью направо и теперь проделывают те же штуки налево. Бернхард добавил, что правительство до сих пор не провело ни одного социалистического акта. Оно тем самым само виновно в спартакистском восстании. Таким образом, консерватор Бергер и «демократ» Бернхард высказывают по адресу правительства в точности ту же критику, что и Гильфердинг и спартакисты. Бергер рассказал в качестве забавной детали, что штурм здания Vorwärts возглавлялся принцем Карлом Гогенцоллерном. Vorwärts освобожден Гогенцоллерном!

Берлин. 28 января 1919. Вторник

Виланд Херцфельде завтракал у меня. Он показал пробные листы своего журнала с фантазией Гросса Каждый сам себе футбольный мяч; ради комизма и сенсации я посоветовал ему пока выбрать это название в качестве заголовка. Он хочет, чтобы первый номер продавался с рук уличными торговцами, солдатами, студентами в дрожках, на автомобилях, базарными зазывалами. Он должен иметь наполовину гротескное, наполовину серьезное содержание. Гросс