господина Прокопия, он человек с понятием, образованный, не рассердится на нас… Сами знаете, родня есть родня… А вообще, не на что жаловаться. За квартиру вы платили вовремя, даже вперед, но теперь что поделаешь?

— Ясно, — с легким сердцем ответил Прокопий.

В понедельник студент съехал. Мать с утра послала Вету на Обор, к кумовьям, вроде бы по делу.

Часа в четыре, уложив все свои вещички в кузов грузовика, Прокопий покинул их дом.

Бабы болтали у ворот:

— Уходит. Перебирается поближе к центру. Никак стал уже доктором. Что ж, видно, денежки у него завелись…

Вета узнала об этом только вечером. Вернувшись, увидела пустую комнату и обрывки газет на распахнутом окне. Остановилась на пороге, посмотрела на голые стены, на разбросанные бумаги. На полу Прокопий забыл тетрадь в голубом переплете.

Она вся задрожала и вышла.

Мутное, стертое ноябрьское солнце роняло на Куцариду немощные лучи. Под стеной дома рыжим слоем легли палые листья дикого винограда. Коты томно валялись в них. Псы чесали спины о деревья.

Она тихо вошла в дом. Мать стирала белье, и старый, знакомый запах щелока напомнил, что и ее ждут дела.

Ничего не спросила. Заперлась в своей комнате и от всего сердца выревелась, тоскуя, как перед смертью.

В романах, которые читала Вета, девушек похищали принцы и маркизы. Героини пожелтевших книжонок, печальные и красивые, жили в бедных домах, пока не появлялся отважный мужчина и не менял их жизнь. Он преодолевал множество препятствий и опасностей и в конце концов увозил невесту в прекрасный замок, стоящий на вершине скалы, где и жили оба до глубокой старости. Не одну ночь ей снился принц д’Астра, маркиз Гаделл и многие другие…

Иногда она просыпалась, и ей чудился конский топот по камням Куцариды. Вета вскакивала во взмокшей рубашке, едва сдерживая крик. Глядела в голубое окно, озаренное призрачным ночным светом, и тяжело вздыхала.

По Гривицкой дороге дребезжали повозки молочников. Здесь, на магале, у ямы, мужчины были не те. Она видела их ежедневно. Не маркизы, а чернорабочие или кочегары, жестянщики или сапожники — горемычный народ, который трудился в поте лица ради куска хлеба. Они брали себе в жены красивых девок, арделянок или цыганок. И били их, как водится, на другой же день после свадьбы.

Совсем не те…

Потосковала Вета, посокрушалась о своей короткой любви, похожей на цветок-однодневку, но в конце концов забыла и Прокопия и его книжки. Аристика нашел ей мужа. Отдал за одного из своих деповских. Справили и свадьбу; отгуляли, и муж увез ее к себе, все вышло шито-крыто. Через год она родила мальчика и души в нем не чаяла.

Вспоминал кум Фане:

— Носился ты со всякими страхами, сосед, а гляди… У тебя уже внук.

— Дай бог ему здоровья! А что? Такую примерную дочку, как моя, редко найдешь! Мое слово для нее — закон. Правда, и мужа хорошего нашла…

— А кто он?

— Горемыка, вроде меня, вкалывает в депо…

— Ну?

— И любит же она его, кум Фаникэ!..

— Не говори!..

— Что ты хочешь, молодость! Моя, как ты сказал, набралась разных страхов: «Аристика, гляди, дескать, за нашей дочкой, чтоб не осрамила нас!» А она, бедняжка, была как голубица!.. Они пристроят себе комнату, парень он бережливый, и кажется мне, не сегодня-завтра подкинут мне еще внучонка…

— На счастье!

— На счастье!

— Пусть будет здоров!

— С тебя причитается!

— А как же! Кума Лина, дайте нам по колбочке номер два, как говорит кум Фаникэ…

«У ТОЛСТУХИ»

Осенний свет скользил по узловатым айвовым деревьям. Дикий виноград стал сизым и поредел. Под стрехами низеньких хат блестели дрожащие сети паутин. Ветер срывал листву и развевал ее по площади. Дети играли в лапту. Тряпичный мяч разбрызгивал дорожную грязь. На рампе уже убрали на зиму лопаты, и праздные теперь мусорщики, подвыпив, щипали баб, подталкивая их к пустым грузовикам. Рядом жгли костры, и густой дым висел над ямой. Примулы увяли. Остались лишь колючие сухие стебли.

— Гляди, Параскив, собаки! — сказал Георге.

Псы наперегонки подымались по тропинке. Они были тощие и искусанные, шерсть торчала у них клочьями. Пробежали мимо.

— А солнце-то какое! — сказал Параскив. — Плохо в кутузке, Оборвыш!

Он поднял камень и бросил вслед собачьей своре. Георге почесал в затылке и стал насвистывать. Ему было тепло и хорошо.

Они брели медленно — ослабели в отсидке.

— Здорово шляться так, куда ноги идут…

Посмотрели на пыльные деревья и на небо, на летящих птиц.

— Раз мы прошли и через это, — сказал молодой, — могу и я считать себя заправским вором. Что скажешь?

— Что говорить? Ты уже не новичок. Прошел огонь, воду и медные трубы…

Так оно и было. Более года они не видели воли. Пытался Бозонча освободить их, подсылал Дидину домой к надзирателям, не вышло. Еще раз вызывали их в суд по обжалованию. Пытались сбежать, не удалось. Медленно тянулись дни. Параскив весь истомился, пока отсидел срок. Он стал угрюмее, возмужал, почерствел. Многое из того, что пережил в тюрьме, запомнил навсегда. И там были свои законы, своя иерархия.

В первый же день он, как новичок, попал в переделку. Главарем заключенных был верзила, стакнувшийся с охраной. Он казнил и миловал. Хочешь ли курева, жратвы или нужно тебе передать весточку на волю — все от него зависело. Только подмажь! Он брал взятки, делился с надзирателями. Если упрешься — тебе несдобровать! Георге не слышал о нем раньше. Звали его Немой, за убийство он сел навсегда. Однако жил как у Христа за пазухой, окружил себя подхалимами, которые прислуживали ему. Самодурствовал.

Увидев Параскива, грозно спросил:

— Как звать тебя, щенок?

— А ты кто такой? Чертов кум? — рассердился парень.

В длинной и темной камере было плохо видно, едва светила бледная лампочка. Заключенные обмерли. Вновь прибывший не знал их порядков. Георге потянул парня за рукав.

Верзила слез с нар и направился к ним. Наступила мертвая тишина. Никто не шевельнулся.

— Ты, птенчик, еще не бывал в пансионе. Не знаешь, что такое закон…

— Плевал я на твой закон!

— А ну, покажись…

Верзила подошел совсем близко. Схватил новичка за руку и рванул к себе. Теперь Параскив разглядел его. Косая сажень в плечах, морда темная, мешки под глазами. Жевал табак.

— Так как же тебя зовут?

— А тебя как? Может, ты стукач?

Верзила поднял кулак. Оборвыш окаменел. Быстрым движением молодой вор впился тонкими пальцами в бицепс противника, и рука того обмякла. Зеленые глаза парня метали искры. Окружающие смотрели с интересом.

— Так, малютка! — подзуживал кто-то.