вон. Гляди, от тебя шибает запахом, как от цветочницы! Выщиплешь померанец кумы, и узнает вся магала. Тогда горе нам!..

Девушка виновато промолчала.

— И кто ж он? — спросила мать.

С улицы доносился собачий лай.

— Не знаю, мама, вроде мне нравится господин Прокопий, он много читает…

Мать вздрогнула. Во дворе потрескивали акации, как зимой в печи.

— Студент, доченька? — И залилась слезами. — Ах, лопни глаза у того, кто не знал любви!

Потом долго честила собак всего предместья, которые захлебывались лаем.

На другой день, когда муж пришел на обед, она стала у него выпытывать:

— Ты не заметил чего за нашей дочкой?

— А чего замечать?

— Отдадим ее, Аристика, на фабрику…

— Зачем?

— Аристика, Аристика, открой глаза.

— Что ты там бормочешь?

— Аристика, наша дочка стала носить на груди листья померанца.

— Ну и что?

— Выросла она уже, говорю…

— Выросла? От горшка два вершка!

— Да, а что у ней в голове?..

— Заткнись и не дури! Постарела ты, как все бабы…

И заторопился в депо: дело ждет, и опаздывать негоже.

Прошло несколько месяцев. Белесый, призрачный свет сентября заволакивал двор. Деревья роняли на землю редкие тени. Пахло спелой айвой. Прокопий сидел на подоконнике и глядел на вьющийся виноград, застилавший окно. Он подставил лицо солнцу, ослепленный его ласковым светом, разморенный, в тонкой рубашке с распахнутым воротом, и обнимал колени руками.

Вета смотрела на него из-за занавески.

И вдруг девушка услышала глухую возню и крики огольцов:

— Пошел! У-лю-лю! Беги!

Это прибыли с Гривицы живодеры.

Она вышла к воротам. По улице двигался серый фургон, запряженный парой кляч. На козлах восседали два цыгана. В узловатых руках с засученными рукавами они держали блестящие длинные палки с петлями на конце. За фургоном шествовал бдительный полицейский в зеленой фуражке.

У церкви живодеры слезли с козел. Они стали красться в тени под заборами, подстерегая собак.

Огольцы увязались за ними, крича изо всех сил, чтоб напугать псов. Они достали рогатки из каучуковых жгутов, прикрепленных к суковатым палкам акации, и нацелились в фургон. Град кругляшей забарабанил по обшивке. Полицейский кинулся на шалопаев, размахивая резиновой дубинкой.

Орава мальчишек рассыпалась и снова собралась у колонки. Сорванцы делали вид, что играют в лапту, а между тем запаслись битым кирпичом. Вете было хорошо видно, как младшие подбирали в дорожной пыли камешки и таскали их старшим.

Среди бродячих псов попалась живодерам и собака сапожника. Один из них набросил на нее петлю и поймал на бегу. Напрасно она билась, как рыба на крючке, и выла. Ее хозяин был у Стере, где выпивал свою рюмочку; когда ему сказали, он выскочил из трактира, но увидел полицейского и замер. Стоял и молча глядел на собачью беду. Пойманные псы лаяли в железной клетке, кусали друг друга. Их уже набралось штук тридцать со всех окраин, и больно было смотреть на несчастные собачьи морды, мелькающие за железными прутьями.

Только фургон свернул на перекресток перед трактиром, подоспела новая ватага огольцов. Сыновья каменщиков и рабочих из мастерских, а за ними — сопляки поменьше.

Живодеры еще не миновали дом Стере, как собаки Аристики, услышав тарахтение и лай, выбежали из ворот, чуть не сбив с ног Вету, и набросились на них. Девушка закричала. Соскочил с подоконника и Прокопий.

Один пес был как волк: большеголовый, старый и злой, он так и рвался в бой. Второй, помоложе, поджарый, пружинистый, кинулся вслед за ним. Вета звала их, пытаясь вернуть:

— Азор, Негру, сюда, ко мне!

Куда там! Старый Азор с разгона прыгнул на грудь живодеру, повалил его наземь и, если бы не подоспели на помощь, отгрыз бы ему ухо. Негру отбежал, унося в зубах аркан живодера.

Мальчишки со смеху по земле катались.

— Так, ату их! — кричали они.

И град камней забарабанил по крыше фургона. Полицейский хотел вмешаться, да только отвлек псов на себя. Негру рванул за ширинку представителя закона.

Смеялась Вета, смеялся и Прокопий. Глядели друг на дружку. Тут уж не собак надо было спасать, а живодеров!

Те, отбиваясь, вскочили на козлы. И угодили прямо под обстрел из рогаток. Сапожник осмелел, схватил булыжник и бросил в кляч. Повыходили из ворот и женщины. Толчея, суматоха — собачники не знали, куда податься.

Какой-то шпаненок прошмыгнул к фургону и открыл дверцы клетки. Мигом опустел фургон. Живодерам едва удалось добраться до Гривицкой заставы под крики и улюлюканье мальчишек. Вета загнала своих псов во двор и заперла калитку. Псы метались и лаяли. Студент смеялся.

— Ишь ты, чуть не разорвали в клочья!

— Да, — ответила Вета.

— Если бы не мы…

Он все хохотал. И были у него такие нежные, лукавые глаза.

Боже, боже, дочку трамвайщика в жар бросало! Рядом, во дворе священника, запел граммофон:

Хоть и зеркальце за грош,

В нем я молод и хорош.

Скоро явится ко мне

Быстрой ласточкой в окне

Анжелика…

— Опять поповна завела трубу, — сказала Вета.

— Какую трубу? Это граммофон.

— Так я и говорю! — заупрямилась Вета. — Вам-то что? Поглядели бы на этот инструмент, смех один! Шестеренки да зеленая воронка, а поет… Вы любите музыку?

— Люблю, у меня есть патефон. Я его принесу. Он сейчас в мастерской. Чинить нужно. Пружина лопнула…

— Есть и пластинки?

— Есть.

— Вот здорово! Принесите скорее, пусть играет, пусть поповна услышит, что и у нас есть патефон! А вы не обманываете?

— Не обманываю.

— Ей-богу?

— Ей-богу!

Прокопий что-то замурлыкал себе под нос и волнующе рассмеялся…

— Чего вы все смеетесь?

— Я не смеюсь.

— Ну да, смеетесь надо мной. Нехорошо…

Студент с интересом на нее посмотрел. Ему нравились ее живость и задиристые ответы.

Вета подошла к нему и заговорила ласково, нежно, словно желая помириться:

— Если принесете патефон и он будет играть, я вас поведу в одно местечко…

— Какое местечко?

— Неважно! Есть у меня местечко. Только не бойтесь.

— Чего бояться?

— А вот увидите! Нечего умничать. Это в самой яме, по ту сторону пруда, где прячутся воры. Ничего-то вы не знаете!

— Ладно, с тобой мне не будет страшно. Когда же пойдем?

— Посмотрим, я еще подумаю…

И быстро ушла в дом, чтоб не видеть, как он снисходительно смеется, словно подтрунивает над ней.

Потом, ночью, ей приснился Прокопий, и весь день она ходила сама не своя, громко пела на весь дом, оставаясь одна:

Карменсита,

В твоем имени

Любовь и красота,

Карменсита,

Ты надежда, и забвенье, и мечта.

Сердце просит усыпления,