поняла, что происходит, но уже стояло утро. Серые лучи зимнего солнца пробивались сквозь мутноватые от пыли стекла. Она сбросила свое единственное одеяло, потерла глаза и щеки. Во входную дверь опять кто-то позвонил; Баси решила, что это, должно быть, извозчик. Она закуталась в шаль. В камине рассыпались прахом последние угли, и весь дом пронизал сырой холод, который источали стены. Поэтому она спала одетой. Баси быстрым шагом спустилась по лестнице – ее била дрожь, пробиравшая до костей, – и открыла дверь, не дожидаясь третьего звонка. Почтальон уже уходил, спускаясь по ступенькам крыльца.

– Извините, – позвала Баси, – вы принесли почту?

Юноша лет двадцати обернулся, кривовато улыбнулся и протянул ей несколько запечатанных сургучом писем.

Она безрадостно взяла их, поблагодарила почтальона и закрыла дверь. Усевшись на один из сундуков, она осторожно осмотрела их. Большая часть предназначалась Себастьяну: писали его друзья. Весьма вероятно, слова сочувствия из-за измены жены. Она решила прочесть несколько посланий, представляя, как новость передается из уст в уста, как ее смакуют, но правда оказалась еще более удручающей: ее удостоили лишь пары строчек – и то не все. Ей уже перемыли косточки и забыли о ее существовании. В дверь опять позвонили, и Баси подскочила на месте. Она подумала, что теперь это точно извозчик, и снова отворила дверь. Так и было: полный седовласый мужчина поздоровался с ней и принялся перетаскивать ее сундуки. Баси спустилась на улицу и окинула взглядом экипаж, который отвезет ее в Галисию. Ее поджидала таратайка с единственной лошадью, старой, измотанной, явно знававшей лучшие времена. Конечно, не четырехколесная карета-берлина, но все-таки она могла как расположиться внутри, так и сесть рядом с сеньором Калатравой.

– Поторопитесь, сеньора, поездка будет долгой, в пути проведем не один день.

Баси не ответила: она так жаждала поскорее покинуть Мадрид, что вскочила на пыльные козлы. Они затрещали, как неугомонные сверчки летом. Когда извозчик закончил загружать ее вещи, он сел рядом и подстегнул лошадь ударом хлыста.

Они направились по главной улице Майор; стоял серый день, в который не хотелось выходить из дома, но вокруг до самой улицы Платериас сновали повозки, носильщики, цветочницы. На пути им попадались нарядные господа в сюртуках, ехавшие верхом; некоторых Баси помнила по званым вечерам. Во всевозможных пролетках восседали дамы: знатные сеньоры и сеньориты из высшего общества, которое навеки ее отвергло. Мужчины игнорировали ее, а женщины обменивались жалящими репликами, прячась за веерами. Но вскоре повозка Баси затерялась возле садов Буэн-Ретиро, и она сказала себе, что, по крайней мере, ей больше не придется видеться с этими людьми.

Они cпустились по улице Альмудена, добрались до моста Сеговия, свернули на аллею Флорида и покинули Мадрид. Баси невольно вспомнила свое прибытие в столицу – она ехала в экипаже с кучером и двумя лакеями, а вещи везли в отдельной повозке. Теперь она уезжала – с запятнанной репутацией, сидя рядом с возницей в старой таратайке, сомневаясь, что та не развалится до конца пути.

За весь день они обменялись едва ли парой слов, исключительно по существу. Сеньора Калатраву молчание не тяготило, а Баси занимали мучительные мысли, которыми она не собиралась делиться с чужаком. Время текло медленно и монотонно, стук колес отдавался в душе и костях. Они заехали на небольшой постоялый двор, чтобы поесть. Перед отбытием из Мадрида сеньор Калатрава взялся закупить все необходимое для путешествия: обед путникам готовили из тех продуктов, что они привезли с собой. Ночевать Баси пришлось на чердаке с крошечным слуховым окном. Он показался ей грязным, затхлым и сырым.

Новый день начался не лучше: он был не менее сер, а резкие порывы ветра грозили заморозить тех несчастных, что неосмотрительно осмелились бросить ему вызов; Баси уставала все сильнее. Когда они ехали по холмистой местности, ей иногда приходилось слезать с повозки и несколько лиг идти пешком, чтобы не нагружать лошадь; временами становилось так холодно, что не спасала никакая шаль. Что хуже, к вечеру разразилась гроза, и ей пришлось ночевать в чистом поле, под повозкой, сквозь щели в которой сочилась вода. Баси почти не смыкала глаз: раскаты грома сотрясали и небо, и землю. Наконец гроза ушла, и Баси забылась неглубоким сном, не принесшим ей облегчения.

Она проснулась, по-прежнему оглушенная после чудовищной ночи, которую не забудет никогда, и удивленно огляделась: сеньора Калатравы рядом не было. Она испуганно вскочила на ноги и бросилась искать повозку со своими сундуками, вещами, драгоценностями и деньгами. Она кричала – сперва звала его, а удостоверившись в своем полном одиночестве, выла от бессилия. Хороший человек оказался просто человеком, обыденным в своей корыстности. Он забрал все, что у нее было. Оставшись одна, без денег, без средств и без связей, Баси села посреди дороги, не зная, что делать: ее переполняли страх, гнев, досада, жалость к себе. Она просидела так больше часа, прежде чем отправиться в путь. Она сказала себе, что все, что ей остается, – добраться до Галисии, которая нынче казалась ей раем. Тучи над головой порой давали ей передышку, но после полудня, в довершение всех ее бед и унижений, снова поднялся ветер, начался проливной дождь.

Цепенея от холода, натянув шаль на голову, чтобы хоть как-то укрыться от непогоды, Баси шла, сглатывая слюну, с зимней стужей на сердце, с каждым шагом пробирающей ее до костей. Шла по вязкой размытой дороге, проваливаясь в слякоть, поскальзываясь в туфлях на каблуке, будто брела по пролитому маслу. Шла до изнеможения, пока у нее не подломились колени и она не рухнула в грязь, когда порыв ветра сбил ее, вымокшую до нитки, с ног. Тогда она снова закричала под грохот грозы и разрыдалась, молотя кулаками по земле в безбрежном отчаянии. Она поползла к обочине, надеясь укрыться под сенью какого-нибудь дерева, но силы кончились: она так и осталась стоять на коленях посреди дороги. Ее трясло; вспышки молний казались ей преддверием ада. Она вяло встряхнулась: «Переживи эту ночь, Баси».

Она чувствовала себя дурой, проклинала себя, думала, что ей не стоило ни к чему стремиться, желать лучшей жизни, строить из себя что-то – она всего лишь женщина во власти мужчин. У нее не осталось сил даже на плач, и она прижала колени к груди, почти теряя сознание. Глаза закрывались, усталость брала свое, распространяясь по телу. Баси попыталась привстать, как вдруг заметила за спиной какое-то движение. Она обернулась, ожидая увидеть дикого зверя, решившего полакомиться ею, но то был вороной конь, поднявшийся на дыбы, чтобы не затоптать ее.

Баси