Схватив недопитый стакан мартини, я хотел было сделать глоток, как вдруг увидел на голубом стекле золотые строки:

ОЗЕРА ГЛАЗ ТВОИХ МНЕ ЖАЖДУ УТОЛИЛИ

Каждый предмет в гостиной – бюро, лампы и абажур, книжные шкафы, даже клавиши кабинетного рояля и оставленный на проигрывателе радиолы диск – был испещрен строками стихов. Ошеломленный, я в отчаяния воздел руки и с ужасом увидел, что и они, да и все видимые поверхности моего тела покрыты змейками строк, бегущих от кончиков пальцев к запястьям, а оттуда выше, к предплечьям…

Стакан выпал из моих рук, я бросился к зеркалу над камином. Мое лицо было покрыто татуировкой строк. Я казался себе рукописью, на которой еще не высохли чернила, а невидимая рука продолжала писать:

СГИНЬТЕ ВЫ ВСЕ, ЯДОВИТЫЕ ЗМЕИ, СГИНЬТЕ, ТАРАНТУЛЫ В ЛИПКИХ СЕТЯХ

Я отшатнулся от зеркала и выбежал на террасу, путаясь в шелестящих разноцветных лентах, коими под вечер была полна терраса. Я одним махом перепрыгнул через перила.

Преодолев расстояние между нашими виллами в считаные мгновенья, у черной стеклянной двери я протянул руку к звонку, но дверь открылась сама.

Аврора ждала меня, полулежа в шезлонге у фонтана. Она кормила карпов, собравшихся у края бассейна. Увидев меня, она улыбнулась тихой улыбкой и что-то шепнула, обращаясь к рыбам.

– Аврора! – завопил я. – Ради всего святого, прекратите! Я сдаюсь, делайте все, что хотите, но оставьте меня в покое… – Какое-то мгновение мне казалось, что она не слышит меня и продолжает спокойно кормить рыб. Меня вдруг охватил ужас. Что, если эти огромные белые карпы, льнущие к ее пальцам, – ее заколдованные враги в прошлом?

Мы сидели в фосфоресцирующих сумерках, и длинные тени играли на пурпурных красках пейзажа Дали, висевшего за спиной Авроры. Мимо нас в бассейне медленно проплывали рыбы.

Она изложила мне свои условия: полный контроль – ни больше ни меньше! – над журналом, право определять его направление и содержание. Ни один материал не может быть опубликован без ее одобрения.

– Не беспокойтесь, – сказала она как бы между прочим, словно речь шла о чем-то для меня несущественном. – Наша договоренность будет действительна всего лишь на один номер.

Странно, но она не собиралась пользоваться положением для публикации собственных виршей! Рейдерский захват журнала был всего лишь способом сокрушить мои позиции и заставить пасть ниц.

– Вы уверены, что одного номера вам будет достаточно? – переспросил я, гадая, как она в таком случае собирается распорядиться своей властью.

Аврора лениво подняла глаза, рассеянно водя ногтем с изумрудным лаком по зеркалу бассейна.

– Все зависит от вас и ваших товарищей. Когда же вы наконец образумитесь и снова станете поэтами? – Узор, начертанный ею на воде, каким-то чудом оставался видимым, не думая расплываться.

За те часы, похожие на тысячелетия, что мы провели вместе, я рассказал Авроре все о себе, но почти ничего не узнал о ней. Лишь одно было ясно – она одержима поэзией. Каким-то непостижимым образом она считала себя лично ответственной за упадок, в который пришло это искусство, но предлагаемое ею средство возрождения поэзии, как мне казалось, привело бы к обратному результату.

– Вам непременно нужно познакомиться с моими друзьями. Навестите нас, – сказал я.

– Обязательно, – ответила Аврора. – Надеюсь, смогу им помочь – они многому должны научиться…

Я только улыбнулся.

– Боюсь, у них на этот счет мнение иное. Почти все они считают себя виртуозами. Для них поиски идеальной формы сонета закончились много лет назад – компьютер других не производит.

Аврора презрительно скривила губы.

– Они не поэты, а всего лишь механики. Взгляните на эти сборники так называемой поэзии. На три стихотворения – по шестьдесят строк программного кода. Сплошные электрические сны. Когда я говорю «вам надо учиться», я имею в виду души, а не технику… музыку стихов, а не их форму.

Аврора умолкла и потянулась всем своим прекрасным телом – так расправляет свои кольца удав, – потом наклонилась вперед и заговорила очень серьезно:

– Не машины убили поэзию – она мертва потому, что поэты не ищут более источник истинного вдохновения.

– Но что оно, это ваше «истинное вдохновение»? – спросил я.

Она печально покачала головой:

– И после таких вопросов вы считаете себя поэтом?

Она смотрела в воду бассейна. Взгляд ее погас. Мне показалось, что тень безмерной печали затуманила на миг ее лицо, и я понял, что чувство глубокой вины и какая-то неуверенность гнетут ее, возможно, за некогда совершенную ошибку, нанесшую кому-то или чему-то непоправимый урон. Именно эта неуверенность Авроры и помогла мне освободиться от страха перед ней.

– Вы когда-нибудь слышали легенду о Меландре и Коридоне? – вдруг спросила она.

– Что-то слышал, – неопределенно ответил я, напрягая память. – Меландра, если не ошибаюсь, муза поэзии, а Коридон – придворный поэт, отдавший за нее свою жизнь, верно?

– Все так! – воскликнула Аврора. – Во всяком случае, совсем необразованным вас не назвать. Так вот, когда придворные поэты лишились вдохновения и прекрасные дамы стали отдавать предпочтение рыцарям, поэты обратились к Меландре, музе поэзии, прося ее о помощи. Меландра призналась, что это она отняла у них вдохновение, ибо они приняли поэтический дар как нечто само собой разумеющееся и забыли о его истинном источнике. Поэты клялись, что всегда помнили свою музу, но Меландра знала, что они говорят неправду. Однако она пообещала снять колдовские чары, если кто-либо из них согласится умереть ради музы поэзии. Разумеется, желающих не нашлось, кроме одного. Это был Коридон. Он был юн и талантлив и искренне любил музу поэзии. Поэтому его одного она не лишила дара вдохновения. Теперь же он согласился отдать свою жизнь ради того, чтобы муза вернула поэтам вдохновение…

– К великой и вечной печали Меландры, – закончил я. – Она ведь не хотела, чтобы он умирал. Великолепный миф. Но, боюсь, вам не найти среди нас Коридона.

– Вы так думаете? – произнесла Аврора тихо. Пальцы ее то скользили по воде, то погружались в нее, и дрожащие блики потревоженных струй играли на потолке и стенах гостиной.

И тут я впервые увидел бегущие по стенам фризы, а на них только что рассказанную Авророй легенду. На панели слева я увидел поэтов и трубадуров вокруг музы поэзии, высокой богини в белой тунике, удивительно похожей на хозяйку пятой виллы. Скользя взглядом далее по росписям стен, я все больше убеждался в том, что моделью для художника, создавшего эти фрески, была сама Аврора Дэй. Неужели она считает себя современной музой поэзии? В таком случае кто же тогда Коридон? Возможно, сам художник?

Я искал