Эдинбурга, и вдруг в одночасье всё рухнуло. К тому времени средства мои закончились. Надвигалась совершенно другая жизнь – темная, неумолимая. Тогда я еще не встретила миссис Форрестер, эту замечательную добрую женщину. Меня окружали тоскливое одиночество и безоглядный страх. Можно отбиться от лап самоуверенного мужлана, но как укрыться от голода? Где жить, когда исчезнут последние деньги? Мужайтесь, Джон, и выслушайте до конца. Не он сломил меня. Я уступила. Он обещал, что не оставит в беде дочь своего друга.

– А взамен он…

– Рассчитывал на мою благосклонность, как нетрудно угадать. Такая уступка для женщины – сущий пустяк, не так ли?

– Вы же несерьезно это сейчас…

– Важно, что он рассуждал абсолютно серьезно. Всего лишь отнестись с пониманием к слабостям немолодого и одинокого вдовца, проявить чуточку участия.

– Он собирался жениться на вас? – осипшим голосом спросил я.

– О нет! Я бы не смогла заставить себя связать жизнь с таким человеком! Впрочем, он и не предлагал. Ему это вовсе не было нужно. Он обещал позаботиться о моем содержании и взамен настаивал на том, чтобы наши встречи были тайными. Ему не хотелось, чтобы об этом узнали сыновья.

– Встречи, – тускло обронил я, чувствуя, как внутри меня что-то угасает.

– Их было гораздо меньше, чем вы думаете и чем хотел бы он. Отвращение к нему и к себе вынудило меня искать поводы уклоняться, но однажды случилось непредвиденное.

– Флоренс?

– Я поняла, что жду ребенка, и сообщила майору, что он станет отцом. При всей его жадности родная кровь взыграла. Собственной дочери он был готов помочь куда охотнее. Мы с Флой зажили не в пример лучше, по-настоящему хорошо. К сожалению, наше благополучие продолжалось недолго. Майор умер, когда моей малышке не исполнилось и года.

– Хорошо, что он хотя бы успел рассказать сыновьям правду о вашем отце.

– Вы правы, действительно хорошо, что рассказал. И что они продолжали скрывать ее от меня, точь-в-точь как он, еще шесть лет. Просто замечательно.

– И всё равно, пусть и через столько лет, вы ее узнали. Раскаяние, хоть и запоздалое, растопило его душу.

– Кажется, я уже говорила вам, что вы наивны как ребенок? – абсолютно серьезно посмотрела на меня Мэри, будто в этом вопросе требовалось уточнить некоторые детали. – Раскаяние! Ему пришлось это сделать, потому что он хорошо знал свою породу. Вы же слышали, как мистер Тадеуш отзывался о своем брате. Если хотите знать, что за человек был майор Шолто, имейте в виду, Бароломью – его портрет, точная копия.

– Нам приходится судить со слов Тадеуша. Имеем ли мы право рассуждать так о человеке, которого в глаза не видели? Оценка наших близких своей предвзятостью порой несправедливее мнения окружающих из более отдаленного круга.

– Я убеждена, что мистер Тадеуш не заблуждался. Натура его отца должна была найти себе продолжение. Майор был кем угодно, только не глупцом, и он прекрасно узнавал себя в Бартоломью. Раскаяние, стыд, совесть – всё это не имело для него никакого значения.

– Мэри, вы несправедливы! – не сдержался я от упрека. – Зачем же он тогда рассказал им о вашем отце?

– Вот именно! – она подняла указательный палец, отмечая первое дельное высказывание с моей стороны. – Им, а не мне! Тем, для кого его имя ровным счетом ничего не значило, тогда как я в тот свой единственный приезд в Норвуд с такой надеждой заглядывала ему в глаза!

– Опять же из-за стыда, – пытался я осторожно настаивать на своем. – Он чувствовал свою вину перед вами за то, что случилось. В этом непросто признаться. Зато ему хватило духу заставить сыновей поклясться, что они не повторят его греха и не обойдутся с вами бесчестно.

– Чувство вины не помешало ему домогаться близости. И раз за разом требовать ее от меня в том виде, что был отвратителен мне и удобен ему. Даже спустя столько лет после смерти отца за всё время наших встреч он не употребил ни минуты на то, что обязан был сделать. Да, я больше не спрашивала его, но он видел и знал, что я продолжаю ждать вестей об отце, как чуда. И ему это было безразлично.

– Как же вы тогда объясните его поступок? Кто вытянул из него признание перед смертью? Флоренс?

– По-своему да. Не то чтобы моя малютка оживила это каменное сердце. Невозможно проникнуть в душу, если ее нет. Но майор был горд и трепетно относился к родственности. Я думаю, зов крови – единственное, что вынудило его взять с сыновей клятву.

– Скажите, Мэри, именно поэтому вы так странно выглядели после рассказа Тадеуша? – спросил я.

– Что значит странно?

– Мне показалось, новость о сокровищах и переменах в вашей судьбе совсем не взволновала вас.

– И это вас удивило? – Взгляд ее показал мне, насколько она сама удивлена моим вопросом. – Ну так знайте. Меня оскорбил его рассказ. До глубины души. Я не сомневалась, что отца постигло несчастье, так что надежды давно покинули меня. Речь о том, каким образом до меня дошла новость о его смерти. За столько лет не проронить ни слова, даже когда у него появилась дочь! Я была так потрясена этим, что мне было не до сокровищ. Но время идет, и я обязана думать о будущем. И теперь, понимая, что он заставил сыновей помогать мне исключительно из-за Флоренс, я думаю, что он мог бы позаботиться о дочери не только на словах.

– Что значит на словах? – оторопел я. – Тадеуш же пообещал, что вам достанется половина…

– От того, что столько лет не могли найти, а потом за один день потеряли. Да так, что никто не может отыскать. Нет, я о другом. Если бы майор признал отцовство, Флой могла бы претендовать на часть наследства. Пондишери-Лодж – богатое поместье, и по справедливости там есть и ее доля. Теперь, Джон, когда вы узнали меня лучше, скажите, вам всё так же кажется, что мы можем… напомните, как вы сказали?

– Доставить друг другу счастье.

– Именно. Сможете ли вы быть счастливым со мною? Может быть, стоит хорошо подумать, так ли уж я драгоценна для вас. Сама по себе, без сокровищ. Тем более что теперь, после расставания с мистером Холмсом, можно не сомневаться, что они уже не вернутся ко мне никогда.

Глава двадцать вторая. Экспертиза

Из записей инспектора Лестрейда

Доктор Сэйбр, сухой осанистый старик, представляющий в своем лице судебную медицину департамента, принадлежит к тем солидным и благообразным натурам, чья внешность, словно выдержанное вино, с возрастом только больше набирается породистости. Однако следует признать: старение