– Как это – не человек? – оторопела Стеша.

– Да вот так. Ты переживашь, как бы он подругу не спортил, а тут совсем другого бояться-то надобно.

– Бабушка, ты меня вовсе запутала, – Стеша поднялась с лавки, размяла ноги и уперлась руками в поясницу, – Ох, и вертается наш богатырь. Все лёбры испинал мне.

– Стеша, – вдруг сказала бабушка Прасковья, – Мы вот что сделаем. Ты мне поможешь разузнать кой-чего, и тогда мы этого Устина выведем на чистую воду.

– Конечно, бабушка, я для того и здесь. А что делать-то надо?

– А надо тебе пойти нынче, как чуток смеркаться начнёт, к дому Дарьи. Да ступай не через вороты, а через ту калитку, которой Устин к ей ходит. Схоронись в огороде, там, где банька стоит и жди. Как придёт Устин, так встань к нему спиной, да не показывайся, гляди, спрячься хорошенько, дак вот, встань спиной и наклонись. А как наклонишься, так глянь промеж своих ног на этого Устина и посмотри, каков он.

– Что значит, каков? – не поняла Стеша.

– Ты ить у нас на сносях.

– Ну.

– А тем бабочкам, что тяжёлые, больше видно. Ведь в вас жизнь со смертью внутри – не живой и не мёртвый. Это младенец-то. Он уже и не с Богом на небе, но ещё и не на земле, с нами. И потому может бабочка в это время видеть тот мир. Отчего думашь столь примет да поверий про вас, праздных, сложено в народе? Так вот, ты когда эдак, как я велела, сделаешь, Устина-то и увидишь в истинном обличье. Да чтоб ты не испужалась шибко, я тебе вот амулет дам.

Она достала из лукошка с полки какой-то кружочек, спил деревянный, размером с медальончик. А на нём начертано что-то: кружочек, палочки-палочки. Привязала Прасковья шнурок к нему да на шею Стеше и повесила.

– Вот. Не бойся теперь. Он тебе ничаво не сделает. Смотри и запоминай. А как разглядишь его, как следует, так ко мне приходи. Станем решать, что делать.

– Вот оно как, – Стеша с сомнением повертела медальон, – А это что тако?

– Рябина.

– А нарисовано чаво?

– Знак нарочный, обережный. Тебе вреда не принесёт, не боись.

– Так я пойду, коли? – робко спросила Стеша.

– Ступай.

Выйдя за ворота, Стеша растерянно постояла, повертела головой по сторонам, и, вздохнув, направилась к своему дому. До сумерек ещё было прилично. Можно и отдохнуть, да Антипу ужин собрать заране, после-то уйдёт она. Стеша шла и думала:

– Что-то бабушка неладное говорит. Я ей про одно, она про другое. Видать, заговариваться уже начинает. Старенькая она. Эх… А мне-то как поступить? Я на её помощь рассчитывала.

Она погрузилась в свои думы, а как дошла до родной калитки и решилась.

– А сделаю, как бабушка Прасковья велела! Схожу нынче к Дарье в сад, погляжу что да как. Хоть этому проходимцу в лицо гляну. Кто таков. А после Антипа попрошу. Он с ним вмиг разберётся. Будет знать, как в чужую деревню бегать, девок добрых с ума сводить.

И Стеша толкнула калитку и с гордым видом вошла во двор.

Глава 4

Мягкий розоватый свет солнца ласкал деревню струящимися из причудливых облаков предзакатными лучами. Берёзки под окнами, дальняя роща в дымке, заросли крапивы и лопухов у палисадов, корявый сруб колодца и крыши избушек, полотно реки под пригорком – всё кругом было таким умиротворяющим, спокойным и вечным, что казалось, ничего дурного не может случиться в таком месте, где сама природа благоволит человеку и заботится о нём. Но так не считала Стеша, что озираясь, шагала по узкой извилистой тропке, тянущейся по верху склона вдоль огородов. Тропка скрывалась от разлившейся внизу реки зарослями бузины и шиповника. Стеша вгляделась пристально вниз – на берегу никого. Откель же ходит к ней этот поганец льстивый? Впереди замаячила Дарьина калитка и поднимающаяся к ней от реки дорожка. Ещё Дарьина матушка по ней хаживала бельё полоскать в речных волнах, водицы на поливку принести, тятя же спускался сюда рыбы поудить. А теперь вот зло по этой тропке ходит. Стеша стиснула зубы, свела брови – негодование и горячее желание отвадить поганца от подруги, коей он заморочил голову, переполняли сердце женщины.

– И за что бедной девочке всё это? – едва слышно ворчала она себе под нос, – Что ни женишок, то обманщик. Как плюнул кто.

Она ахнула и остановилась, придерживая руками большой живот – а вдруг и правда проклял кто Дашку или порчу напустил? А что? Девка она видная, гожая, да ещё при своей избе. Невеста с приданым, считай. Да ещё и тёщи нет, эва как. Мужики, знамо дело, тёщ хоть и уважают шибко, да побаиваются. Ладно, разберёмся для начала с этим Устином, а там она Дарью сама к бабушке Прасковье приведёт, пущай та глянет, можа и поймёт в чём дело. Оглядываясь и крадучись, Стеша пробралась в сад. Еле дыша и стараясь сдержать своё громкое пыхтение – раздавшаяся талия уже не позволяла порхать легкокрылой бабочкой, все движения теперь стали неуклюжими, неповоротливыми, медленными – женщина, то ускоряя шаг, то замирая и прислушиваясь к каждому шороху, добралась до баньки, что приютилась промеж вишен. Те переплелись так густо, что сейчас, в самый разгар лета, укрыться под их шатром, не представляло никакой сложности, и Стеша притаилась в кустах, надеясь, что ждать придётся недолго. Отёкшие к концу дня ноги стали похожими на два столбца и так хотелось сейчас опустить ступни в прохладную водицу, прикрыть глаза и отдаться блаженству. Стеша представила эту картину и разомлела, потеряв счёт времени, как вдруг послышались тихие шаги, хруст мелких опавших веточек, шорох травы под ногами, и мимо вишен скользнула тень. Женщина взбодрилась и одним глазком выглянула наружу. Так и есть. Он! Спина мужчины показалась и исчезла за углом бани.

– Уф, чуть было не прокараулила, – выдохнула одними губами Стеша, – Никак он самый пришёл. Устин. Явился – не запылился. Куды это он потопал? Ну да ничего, дверь-то в баню с этой стороны, не прогляжу.

И она, забыв про уставшие ноги, заняла свой наблюдательный пост, перебравшись ещё ближе – за поленницу, сложенную у бревенчатой стены. Вскоре послышались два голоса. Один Стеша сразу узнала – задорный, весёлый, певучий – принадлежал он её подруженьке Дарье. А вот второй голос, сколько она не вслушивалась в него, был незнаком (но это-то было как раз естественным), потому не это поразило Стешу, а то, что она не могла разобрать слов говорившего. Странный это был голос, будто и не человеческая речь вовсе, а рокот грома вдали, когда гроза не дошла ещё до деревни, но уже чувствуется в воздухе близость её и сила надвигающейся бури гнетёт и давит низко опустившимся небом с пеленой клубящихся чёрных туч. Именно это ощущалось и сейчас, хотя небосклон был ясным и уже стали загораться на нём первые звёзды и рожок полумесяца забелел на голубовато-розовой чаше небесного купола. Стеша напрягла весь свой слух, боясь пропустить хоть словечко, еле дыша, грудь её, налитая, готовая вскормить наследника Антипа, тяжело вздымалась, и вот уже двое оказались почти перед нею, остановились у самых дверей бани, и Дарья присела на лавку у входа, а её спутник остановился напротив, и Стеша застыла камнем. Девушка весело щебетала, и видно было, как рада она своему гостю, как счастлива видеть его. Она смеялась и рассказывала о том, как она всё ладно устроила, как старалась угодить своему дружочку милому, как запарила травы для каменки и принесла для питья колодезной водицы.

– А вот тут в предбаннике рушники чистые, ты бери, утирайся.

Парень склонился к её уху, прошептал что-то. Стеша ещё пуще напрягла слух, но вновь услышала лишь рокот или глухое рычание пса, ощерившегося на неприятеля.

– Да что ж это деется-то? – рассердилась она, – Вроде никогда я на слух не жаловалась. Не по-нашенски он бает что ли? Али косноязычен?

Она выдохнула, чтобы успокоиться и решила