— Немного пройтись не повредит. Идем, посмотрим.

Мы втроем пошли вперед. Но уже через несколько шагов ноги стали вязнуть. Плотная тропа сменилась мягкой грязью. Артур сделал еще один шаг и расплескал воду на мелководье. Он остановился, повернулся ко мне и хотел что-то сказать, но с удивлением посмотрел вниз. Его ноги быстро засасывала трясина. Он протянул руку и мы вытянули его на твердую землю.

— Отлично, Галахад, — сказал король, отдышавшись.

— Идущего во главе отряда почти наверняка засосало бы, — заметил Мирддин.

— Меня то есть, — уточнил Артур, стряхивая с сапог холодную грязь. — А другие пошли бы за мной.

— Держись рядом, — сказал король, положив руку мне на плечо. — Твоя проницательность может еще пригодиться.

Больше он ничего не сказал, но его прикосновения было довольно.

— Все, что у меня есть, принадлежит тебе, господин, — легко сказал я.

— Ну и как нам дальше идти? — спросил Кадор, подходя к нам.

— Выше по долине есть брод, — сказал я.

— Хорошо. Веди, Галахад, — приказал король. — Мы за тобой.

К броду мы подошли уже в конце дня и не стали переправляться в темноте. Разбили лагерь и ждали до утра, надеясь, что ночью туман рассеется. Берега реки заросли ежевикой и дроком. Кимброги нарубили большую кучу сухих веток, а Мирддин ее поджег. Огонь почему-то дал черный дым с отвратительным запахом, но люди радовались теплу и свету. Мокрую одежду развесили на ветках утесника у костра и столпились у огня, пытаясь изгнать холод и сырость из костей. Некоторые надели сапоги на палки и сушили их над огнем.

Когда костер немного прогорел, мы приготовили ужин, радуясь возможности поесть горячего. Воины сидели небольшими группами, согнувшись над мисками, словно опасаясь, что холод и темнота попытаются украсть то немногое тепло и свет, которые у нас были. И все же горячая еда улучшила общее настроение настолько, что Кай, покончив с едой, отставил миску и громко выкрикнул.

— Достойно ли предаваться унынию? Достойно ли позволять ему грызть наши души, пока от них не останется одна корка? — Он повысил голос, словно бросая вызов врагу. — Достойно ли сидеть и дрожать у огня, как старуха, вздрагивающая от каждой тени?

Несколько воинов постарше, хорошо знавшие Кая, ответили ему:

— Никогда! — и при этом ударили ножами по мискам. — Ни за что!

— Разве мы не драконы Пендрагона? — воскликнул Кай, высоко вскинув руку. — Разве мы не Истинные Люди Инис Прайден?

— Так! — выкрикнули кимброги, и голосов становилось все больше и больше. — Так!

— То-то же, — удовлетворенно заявил Кай. Его широкое лицо сияло от удовольствия в свете костра. — Так бросим же вызов этой зловещей ночи! Споём!

— Песню! — потребовали кимброги.

Кай протянул руку к Мирддину, сидевшему в нескольких шагах от него.

— Ну что, Мирддин Эмрис? Ты слышишь, чего хотят люди. Нам нужна песня, да такая, чтобы наполнила души и сердца силой!

— Песню, Мирддин! Песню!

Под общие возгласы Эмрис встал, жестом попросив Риса принести арфу. Он выбрал место перед огнем, и кимброги столпились вокруг него.

— Что ж, послушайте балладу, — начал Мирддин, — только слушайте внимательно. И вот еще что. Враги вокруг нас, они следят за каждым нашим шагом. Нам годится любое оружие. Сегодня вечером это будет песня, завтра — молитва, а потом и меч. Грядут мрачные дни. Пусть каждый человек держится внутри себя того света, который вложил в него Создатель.

Мирддин взял арфу и начал перебирать струны. Он наклонил голову, прижался щекой к гладкому, полированному дереву инструмента и закрыл глаза. Через мгновение перебор струн сменился мелодией. Все, включая Артура, подались вперед, когда Бард Британии начал петь.

Глава 27

— Еще роса творения не высохла на земле, — пел Мирддин, и голос его взлетел над лагерем, как вольная птица, — когда в Западные земли пришел великий король по имени Манавиддан[24], могущественный и славный, и все народы считали его своим владыкой и отправляли к его двору лучших воинов, дабы присягали они ему на верность и служили ему оружием и всей жизнью. Вот как это было.

Манавиддан принял воинов и велел им ждать в зале. Когда все собрались там, благородный владыка облачился в прекрасный плащ, взял царский жезл и взошел на трон. Он смотрел на собрание и думал про себя: тысячу раз благословен я! Никто никогда не имел лучших товарищей. По правде говоря, каждый из них достоин быть королем в своем королевстве, но вместо этого они присягнули мне на верность.

Слава его воинства тронула сердце великого короля, и поэтому он попросил их остаться на пир, который он устроит в их честь. И вот пришли благородные воины и расселись за столами, где их ждали лучшие угощения, которые когда-либо подавалась храбрым людям с давних времен до тех дней. А все дело было в волшебстве: кто бы не отдавал предпочтение какому-то блюду — будь то оленина, свинина, говядина, жареная курица или сочный лосось — стоило воину стукнуть ножом по дну миски, и перед ним оказывалась любимая еда.

Воины пришли от этого чуда в восторг и громко высказывали свое одобрение. Их похвалы были такими шумными, что Манавиддану пришлось сотворить еще одно чудо. Он приказал выставить золотые бочонки с элем по всем четырем углам зала, и еще одну возле своего трона. Затем он приказал слугам подать благородным гостям серебряные и золотые чаши для питья, и предложил им окунуть свои чаши в бочонки. Они последовали его совету, и когда каждый мужчина подносил чашу к губам, он находил в ней напиток, который нравился ему больше всего, будь то эль, медовуха, вино или хорошее темное пиво.

Когда все выпили за здоровье суверена, опять зазвучали похвалы, переполнившие великое сердце Манавиддана. Тогда он снял с шеи золотой торк, скинул с плеч плащ и сошел со своего трона, чтобы присоединиться к пиршеству, переходя от стола к столу, от скамьи к скамье, выпивая и закусывая со своими гостями, как равный с равными.

Когда утолили первый голод, король Манавиддан позвал бардов, чтобы те поведали о великих подвигах, о любви и смерти, мужестве и сострадании, вере и предательстве. Один за другим выходили барды, исполняли баллады,