замешательства перед таким любезным старым господином, никакой робости, как обычно со мной бывало при всяком новом знакомстве».

О брачном проекте:

«Великий герцог был очень милостив… Моя мать твёрдо решила, что не станет уговаривать нас выходить замуж. Всё же спросила, имею ли я такое желание, а я спросила, хочет ли этого она. Мама сказала, дитя моё, ты ещё слишком молода. (Между прочим, Ульрике уже двадцать.) Но предложение тайного советника – это большая честь, сказала она, я не могу дать ответ, не спросившись у тебя, ты сама должна поразмыслить. На что я ответила, мне размышлять не надо, я люблю Гёте как отца, я бы ещё согласилась, если бы он был одинок и нуждался в моей помощи, но у него есть родня, он живёт с сыном и невесткой…»

И в заключение – загадочная фраза: «Keine Liebschaft war es nicht». Вполне равнодушной я всё же не оставалась. Примерно так можно перевести, сказал я Тане.

3

Эта ночь. Или несколько ночей, тех, что слились для меня в одну. Просыпаясь, я спускаю ноги с постели, постепенно из мрака проступает переплёт окна. Идет дождь. Как всегда, всю жизнь, идёт дождь! Зажигаю лампу, ищу таблетки.

Я должен, – прежде чем поставить точку, – упомянуть о главном: о страхе. Именно страх, неподдельный, безотчётный, – что-то случится, кто-то войдёт, принесут весть о несчастье, – страх перед старостью, одиночеством, крахом – вот источник всех нелепостей моего поведения. Значит, не страсть, не вожделение, не любовь, как её обычно понимают? Да, потому что страх – синоним моей любви.

Что ещё написать, что добавить? Что комическая на вид, а на самом деле драматическая история последнего увлечения Гёте повлияла на мою собственную судьбу, мои россказни не прошли безнаказанно? Всё обернулось ничем… Я решил, что уеду завтра же, не прощаясь. Сон покинул меня окончательно, я сижу вполоборота к столу, не могу читать, не в силах работать, на часах половина третьего, и кто-то стоит за дверью. Кто-то медлит с гибельной вестью. Стучат. Я не откликаюсь. Стучат! Поднимаюсь: к моему изумлению – Таня. Точно такая, как я воображал: в рубашке, в поспешно накинутом халате, в тапочках на босу ногу. Я не знаю, что ей сказать, я совершенно не готов к этому визиту.

4

Но лучше всё по порядку… После того, как я их увидел в столовой, после прогулки вчетвером мы не виделись целых два дня. Думаю, что профессор и Таня сознательно избегали меня. Я тоже старался не попадаться им на глаза. На третий день случайно встретились. Кто-то вышел на крыльцо следом за ней, к счастью, это был не отец. Я боялся взглянуть, понимал, что она потеряла ко мне всякий интерес. Но она медлила, щурилась, что-то разглядывала вдали; несколько минут прошло, она пробормотала: «Папа снова нездоров…» И мы сошли с крыльца.

Как ни странно, её молчание меня ободрило. Я заговорил – как бывает, когда бредут всё равно куда, лишь бы не стоять на месте, разговаривают о чём угодно, лишь бы не молчать, – заговорил каким-то докторальным тоном, словно отвечая на её безмолвный вопрос.

«Видишь ли, Таня», – и запнулся.

«Видишь ли… Иногда хочется сломать клетку, которая называется действительностью. Природа придумала для этого сон. А человек изобрёл искусство. Пусть я не художник. Но когда я тебе рассказывал… разве это не было желанием преодолеть, разрушить постылую действительность?»

«Почему же постылую?» – возразила она.

Я понимал, что ухожу в сторону. Моя ахинея её не интересовала.

«А где же…» – начал я…

«Мой так называемый жених?»

Оказалось, что студент Международного института уехал. Утром, до завтрака.

«Вы поссорились?»

Она пожала плечами, задумчиво покачала головой: откуда я взял?

«Ты говоришь – даже не завтракал».

Молчание.

«Извини, Таня, что я надоедаю тебе вопросами… Почему так называемый?»

Снова пауза.

«Папа хочет, чтобы я вышла за него замуж. Не сейчас, конечно… рано ещё об этом говорить… То есть я хочу сказать, Володя для меня слишком молод. Да и я… Сейчас так рано не женятся».

Она ждёт ответной реплики. Я жду продолжения.

«Мне бы, конечно, лучше выйти за взрослого, опытного мужчину… Я думаю, я была бы хорошей женой… Я бы принадлежала ему, а он принадлежал бы мне… А иногда я думаю, что вообще не выйду замуж, останусь старой девой вроде вашей Ульрики… Может, мне всё-таки согласиться?»

«Из сострадания?»

«Володя меня любит. Вы, наверное, решили, что он из богатой семьи».

Гм, как это она догадалась?

«Он сирота. Отец не вернулся с войны. Мать умерла от голода в Ленинграде. Он вообще не москвич».

Помолчав, она добавила:

«Вы на папу не обижайтесь».

За что?

«Все эти его рассуждения. Не обращайте внимания. Он добрый, он и вас очень уважает… Я вам еще хотела сказать… Я ведь давно догадалась».

Догадалась, о чём?

«Я поняла… когда вы стали рассказывать о Гёте».

«Понять нетрудно», – сказал я печально.

Ещё несколько шагов прошли, не смея взглянуть друг на друга.

«Но ты же понимаешь, что я вовсе не собирался сравнивать себя с…»

«Разве? – Мне послышалась в её вопросе лукавая нотка. – А мне показалось…»

«Эта история кончилась ничем. Если не считать…»

«Если не считать чего?»

«Мариенбадской элегии. Там имя возлюбленной не упоминается, но это о ней».

«Вы описали её словно какую-то дурочку».

«Гёте думал о ней иначе».

«Я тоже… Вы говорили, там в конце есть загадочная фраза».

«В мемуарах Ульрики? Я перевёл её очень вольно».

«А буквально?»

Мы остановились. Я озирался. Серое небо. Я люблю эти места, люблю Подмосковье, единственный родной уголок посреди огромной бесприютной страны… И вот мы стоим одни на усыпанной иглами лесной тропе, и я гляжу на неё, как потерянный, и знаю, что от этого разговора, от этого стояния друг перед другом зависит вся моя жизнь.

«Этой ночью, – проговорил я, – мне приснилось, что ты пришла ко мне. А может, не приснилось? Скажи мне, Таня, что это не был сон».

Она смотрит вдаль. Влага блестит на её волосах. Я пробормотал:

«Так, значит, ты колеблешься. А папа настаивает».

Она возразила:

«Он нас не торопит. Я же говорю, мы слишком молоды. Володя студент, а я ещё даже никуда не поступила. Папа говорит: он честный, он хорошо учится, из него выйдет толк, я ему помогу. Папа хочет, чтобы я вышла за русского. А то кругом одни евреи…»

«Одни евреи, – сказал я. – Какой ужас».

Она пропустила мою реплику мимо ушей.

Я сказал:

«Современная молодёжь предпочитает